Семнадцатого ноября 1796-го, 225 лет назад, скончалась Екатерина II Великая — пожалуй, наиболее удачливая из всех российских монархов. Она в такой же степени, как и Петр I, превратила Россию в великое государство.
За счет присоединенных Екатериной II земель население страны увеличилось на 14,2 миллиона, больше чем в полтора раза. Было полностью перестроено внутреннее управление. Расцвела культура. Россия европеизировалась. В то же время правление Екатерины закончилось тяжелым экономическим и финансовым кризисом: царица не любила считать деньги. Займы, которыми были оплачены ее завоевания и государственные затеи, ее стройки века и подарки фаворитам, были выплачены только к 1891-му. Простому народу при Екатерине II приходилось нелегко. По данным историка-клиометриста Бориса Николаевича Миронова, специалиста в области демографической и антропологической истории, рассчитывающего биологический статус русских на основании роста рекрутов, к концу ее царствования тот значительно снизился.
Последние годы Екатерины II оказались печальны, там было немало стыдного. Старая женщина изо всех сил цеплялась за молодого и глупого любовника, ничтожного Платона Зубова. Тогда она действительно могла показаться воплощением порока, которым Екатерину часто считали «коллеги» одного с ней пола: к примеру, австрийская императрица Мария-Терезия и французская королева Мария-Антуанетта. То, что было позволено монарху, в монархине шокировало, в старости Екатерина казалась пародией на саму себя. А в ее молодости можно увидеть и совсем другое, также необычное для XVIII века: женщина завоевала право на власть и свободную любовь, на собственный выбор во всех сферах жизни. При этом прав на русскую корону у нее не было: София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская просто захватила трон Российской империи и удерживала его до конца жизни. Мужа она свергла, сыну власть так и не отдала.
Мы, конечно же, не можем назвать ее одной из первых феминисток. Это было бы непростительным преувеличением, грубой натяжкой: нельзя подходить к прошлому с современными мерками. Но в молодой Екатерине есть то, что близко нашей эпохе. Хотя бы ее удивительная внутренняя свобода, закамуфлированная умением приноравливаться к людям и обстоятельствам. Императрица говорила, что своими успехами она обязана только одному: ее решения совпадали с общими желаниями. (Екатерина II имела в виду верхушку дворянства и дворянскую же гвардию).
Вот какой запомнил молодую Екатерину любивший ее всю жизнь Станислав Август Понятовский, человек, которого она сделала польским королем, а затем погубила:
«Ей было двадцать пять лет. Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделенная от природы красотой. Черные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате, многое говорившие, очень длинные черные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы; средний рост — скорее высокий, чем низкий, походка на редкость легкая и в то же время исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех, столь же веселый, сколь и нрав ее, позволявший ей с легкостью переходить от самых резвых, по-детски беззаботных игр — к шифровальному столику, причем напряжение физическое пугало ее не больше, чем самый текст, каким бы значительным или даже опасным ни было его содержание.
Стесненное положение, в каком она жила с того времени, что вышла замуж, а также отсутствие общества, хоть сколько-нибудь соответствующего ее развитию, пристрастили ее к чтению. Она многое знала. Она умела приветить, но и нащупать слабое место собеседника. Уже тогда, завоевывая всеобщую любовь, она торила себе дорогу к трону, занимаемому ею теперь с такой славой».
Екатерина не только вызывала любовь, но и умела любить. Она собиралась замуж за Григория Орлова, остановила царицу реплика одного из ее советников, графа Никиты Панина:
«Императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова не может быть императрицей».
Григорий Орлов
А с Григорием Потемкиным она заключила тайный брак, и историки до сих пор спорят о дате и месте их венчания. Вот голос царицы, слышный в одном из ее писем к Потемкину, написанном незадолго до того, как их обвенчали. Женщина совершенно счастлива, и громадная разница в их положении для нее совершенно не важна:
«Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какие счасливыё часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно пробалтает страсть. Знатно, что полно налито и оттого проливается. Я к тебе не писала давича для того, что поздо встала, да и сам будешь на дневанье.
Прощай, брат, веди себя при людях умненько и так, чтоб прямо никто сказать не мог, чего у нас на уме, чего нету. Это мне ужасно как весело немножко пофинтарничать».
(«Финтарничать» — от финты, ложного выпада в фехтовании. Царице нравится водить за нос других).
Заняв трон, Екатерина принялась пересоздавать Россию на понятный ей манер, подгоняя страну под абсолютистский шаблон просвещенной монархии. Она знала, что военные победы делают власть прочной, и много воевала. Значительная часть приобретенного ей в конце ХХ века была потеряна, но многое и осталось. Она потратила на одиннадцать своих главных фаворитов сумму, сопоставимую с годовым доходом империи. При ней в России стало гораздо больше государства. Пугачевский бунт, вспыхнувший на далекой окраине русского мира, где до Екатерины II, присутствие имперской власти было, скорее, символическим, стал последним столкновением желающего, чтобы его оставили в покое, народа с государственной машиной. Государство победило — и надолго утвердило себя как высшую ценность. В ее время рождается общественное представление о России как о сверхдержаве, вершительнице судеб мира. Это видно, к примеру, в стихотворении Державина «Мой истукан»:
...Я рад отечества блаженству;
Дай больше небо таковых,
Российской силы к совершенству,
Сынов ей верных и прямых!
Определения судьбины
Тогда исполнятся во всем:
Доступим мира мы средины,
С Гангеса злато соберем,
Гордыню усмирим Китая,
Как кедр наш корень утверждая...
«Средина мира» это Стамбул, бывший Константинополь — с него Гаврила Романович предполагал начать. Во времена Екатерины II такие проекты рассматривались, занять константинопольский трон мог ее старший внук. Потому его и назвали Константином — в честь римского императора Константина Великого, который перенес столицу на Босфор. Этот план, как и многие другие, оказался химерой. Тем не менее правление Екатерины II стало апогеем, высшей точкой расцвета русского дворянского государства.
При ней сложилась прослойка сверхбогатых магнатов, владевших десятками тысяч крепостных. Но при ней же ускорилось обнищание мелкого и разорение среднего дворянства. Этому очень способствовали выросшие параллельно европеизации страны стандарты дворянского потребления. Благородное сословие пило французские вина, ело голландские сыры, жгло не сальные, а восковые свечи. Дворянские имения в конце концов закладывались. Майорат на российской почве не прижился, и передаваемые по наследству поместья дробились, делясь между сыновьями. Те, кто жил небогато, но пристойно, в следующем поколении нищали.
Преемникам Екатерины пришлось бороться с инфляцией — дефицит бюджета при ней покрывали, печатая ассигнации. К концу ее жизни не было порядка и в армии, наводившей страх на Азию и Европу. Государство при ней стало слишком дорогим, расходы на управление выросли почти в шесть раз. И ее сыну, и ее внуку пришлось проводить непопулярные среди дворянства, чиновничества и армейской верхушки реформы.
Но после Екатерины Великой осталась великая страна, — самая населенная в Европе, раскинувшаяся от бывших герцогства Курляндского и Брест-Литовского воеводства до Чукотки, Курильских островов и Аляски. Это стоило любых издержек и жертв.
А еще остался ее образ, не до конца понятный, и притягательный, и отталкивающий.
О Екатерине Великой пишут книги, она становится главной героиней фильмов — и так будет до скончания времен.
Знакомая многим картина: комнатный термометр показывает комфортные +22...+24 °C, домочадцы спокойно ходят в легкой домашней одежде, а вам непреодолимо хочется набросить на плечи шерстяной платок или надеть теплые носки. Окружающие нередко шутят о «мерзлявости» или списывают всё на капризы, а сам человек начинает подозревать у себя серьезные сосудистые патологии. Однако в подавляющем большинстве случаев стойкое ощущение прохлады в натопленной комнате — это не болезнь и не каприз, а закономерная физиологическая перестройка терморегуляционного аппарата в зрелом возрасте.
Периодическое онемение пальцев ног, странное ощущение «чужих стоп», легкое покалывание в ладонях или внезапная неустойчивость при ходьбе в сумерках — симптомы, которые после 50 лет привычно списывают на остеохондроз, артроз или «возрастную усталость сосудов». Человек добросовестно включает в рацион говяжью печень, яйца, творог и рыбу, уверенный, что его организм получает всё необходимое. Однако клиническая практика показывает парадоксальную картину: даже при образцовом мясном столе в тканях может развиваться глубокий дефицит кобаламина (витамина B12).
Каждое утро, застегивая рубашку, жакет или любимое пальто, мы совершаем привычные движения на чистом автоматизме. Пальцы сами находят мелкие пуговицы и петли, не требуя участия сознания. Однако стоит мужчине надеть женскую куртку или женщине примерить мужской пиджак, как пальцы мгновенно путаются: привычная моторика дает сбой. Все дело в том, что в мужском гардеробе пуговицы традиционно пришиваются на правую сторону (а петли располагаются слева), тогда как в женском — строго наоборот: пуговицы слева, петли справа. Эта деталь кроя настолько въелась в стандарты легкой промышленности, что мы редко задумываемся, почему она возникла и почему сохраняется до сих пор.
Когда до запланированного обеда или ужина остается пара часов, а аппетит уже дает о себе знать, мы часто говорим: «Надо заморить червячка». После этого рука тянется к яблоку, горсти орехов или кусочку сыра. В современной речи эта фраза звучит почти ласково и по-домашнему уютно, ассоциируясь с легкой и быстрой трапезой на ходу. Однако если заглянуть в исторические архивы европейской медицины, выяснится, что за безобидной кулинарной идиомой скрывается пугающая физиологическая теория прошлых веков, где голод считался признаком опасной внутренней инвазии.
При взгляде на интерьеры старинных библиотек, академических читальных залов или дореволюционных банковских контор внимание неизменно привлекает общая деталь: массивные дубовые столы, обтянутые плотным матовым зеленым сукном. В кинематографе этот атрибут давно стал визуальным символом государственной власти, академической тишины и финансовой респектабельности. Однако традиция покрывать рабочие поверхности шерстяной тканью травянистого оттенка возникла вовсе не из эстетических прихотей или сословного снобизма. За ней стоят законы европейской финансовой практики, акустики и фундаментальной физиологии зрительного аппарата.
Завершая поездку в полюбившийся город, прогуливаясь по морской набережной или любуясь старинным фонтаном, мы почти машинально опускаем руку в карман, нащупываем мелкую монету и бросаем ее в воду через плечо. Этот нехитрый жест давно воспринимается как легкая отпускная традиция: считается, что блестящий кругляк на дне гарантирует счастливое возвращение в эти края. Однако за легкомысленной туристической приметой скрывается один из самых древних и устойчивых ритуалов человечества, насчитывающий тысячелетия непрерывной истории.
Переворачивая любую современную городскую или спортивную обувь, мы привычно видим рельефный протектор: мелкие резиновые шашечки, бороздки и геометрические выступы. Сегодня такая конструкция кажется само собой разумеющейся, однако еще полвека назад повседневная и спортивная обувь производилась с плоской, тяжелой и негнущейся резиновой подметкой. Прорыв в биомеханике движения, изменивший здоровье наших суставов, начался не в научных лабораториях, а за обычным воскресным завтраком на кухне тренера по легкой атлетике.
У многих в доме бережно хранятся памятные вещи, доставшиеся от отцов и дедов: массивные командирские часы, авиационные хронометры, снятые со списанных самолетов, походные компасы Адрианова или судовые барометры. Эти предметы ценны не только своей надежной механикой, но и живой памятью поколений. Однако за винтажным очарованием приборов первой половины и середины XX века нередко скрывается невидимый физический фактор: циферблаты и стрелки, способные светиться в темноте десятилетиями, создавались с применением радиоактивных изотопов.
Если внимательно рассмотреть классический осенний тренчкот или демисезонную куртку в стиле милитари, взгляд неизбежно зацепится за характерные тканевые хлястики на плечах, пристегнутые крупными пуговицами. Сегодня большинство людей воспринимают эти элементы исключительно как декоративную деталь — дань традиционному крою или эстетике винтажного гардероба. Однако в истории портновского искусства случайных деталей не бывает: за каждым швом, клапаном и пуговицей классической верхней одежды кроются суровые законы выживания и точный утилитарный расчет.
В современном городском фольклоре и сетевых шутках настенный шерстяной ковер давно превратился в главный символ ушедшего советского быта, который принято снисходительно называть «пережитком прошлого». Молодое поколение видит в нем лишь странную декоративную причуду или попытку продемонстрировать достаток в эпоху тотального дефицита. Однако с точки зрения теплофизики, строительной акустики и гигиены жилья размещение плотного тканого полотна на вертикальной поверхности было не капризом моды, а абсолютно выверенным и функциональным инженерным решением.
Неделя креативных решений, сплочения коллектива и поиска глубинных смыслов. Она начинается с фокуса на эстетике и дизайне, переходит в фазу активного лидерства, а завершается мощным внутренним обновлением и очищением от всего лишнего.
Фраза «вернемся к нашим баранам» прочно вошла в наш повседневный лексикон. Мы произносим ее с легкой иронией, когда собеседник увлекается лишними деталями, спор уходит в сторону или кто-то намеренно увиливает от сути дела. Нам кажется, что это просто меткая народная поговорка, пришедшая из пастушеского быта. В действительности за этим выражением стоит шедевр французской средневековой драматургии — анонимная комедия XV века, в которой с хирургической точностью препарированы человеческая жадность, адвокатское лукавство и демагогия.
Мы часто произносим фразу «затрапезный вид», когда говорим о полинявшем домашнем свитере, растянутых брюках или человеке, выглядящем помято, устало и буднично. Наш слух услужливо подсказывает очевидную ассоциацию: слово связывается с «трапезой» — обеденным столом. Кажется, будто речь идет о старой одежде, которую не жалко испачкать за едой или надеть для хлопот у кухонной плиты. Однако русская этимология хранит куда более захватывающий сюжет: застолье здесь совершенно ни при чем, а за привычным выражением стоит бурная эпоха петровских реформ, промышленный прорыв и фамилия выдающегося ярославского предпринимателя.
Выносить аж в заголовок третью часть широко известной фразы – про божью благодать – кажется излишним. Всевышнему виднее, какова она на самом деле, нынешняя атмосфера общественной и частной жизни у нас и вокруг нас. Потому как и остальное – тишь да гладь (а это значит, спокойствие, безмятежность, беззаботность) – далеко не всегда и не у всех связано с реальностью. И, тем не менее, в одной из сфер нашего бытия и впрямь установилась полусонная благодать. Речь о предстоящих выборах депутатов Государственной думы.
Его персонажи всегда выглядели на экране глуповатыми простачками. Этот имидж так прочно закрепился за актером Михаилом Кокшеновым, что некоторые свято верили, что он и в жизни является таким же улыбающимся незамысловатым увальнем. Однако за этой простотой всегда скрывалась тонкая душа и талант драматического актера, который он использовал не так часто, ведь большинство его персонажей были комедийными.
100 лет назад
17 августа 1926 года в СССР впервые присуждены премии имени В.И. Ленина. Их получили ученые Владимир Обручев, Николай Кравков (посмертно), Николай Вавилов, Дмитрий Прянишников и Алексей Чичибабин.
Сегодня фразой «игра не стоит свеч» мы привычно описываем любое бессмысленное предприятие, хлопоты вокруг которого заведомо превышают потенциальную выгоду. Для современного человека это абстрактная метафора. Однако в XVIII столетии эти слова не содержали в себе ни капли поэзии: за ними стоял сухой бухгалтерский расчет, негласный кодекс карточного этикета и колоссальная стоимость вечернего освещения в европейских и российских дворянских гостиных.
Каждый, кто застал эпоху рукописных писем, бережно хранит в памяти образ белого почтового конверта с сине-красной окантовкой «Авиа» и пунктирной сеткой в левом нижнем углу. Выведение цифр по строгим диагональным точкам шариковой или перьевой ручкой было для многих почти медитативным ритуалом. Однако эта графическая рамка появилась на миллионах конвертов вовсе не ради школьной аккуратности. За ней стояла масштабная логистическая революция, спасшая мировую почтовую систему от неминуемого коллапса.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
