Уроженец Житомира, выпускник физмата МГУ, крупный учёный-математик, член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской премии вошёл в историю ещё и как диссидент, выступавший в защиту Сахарова и Солженицына. Игорь Шафаревич – символическая фигура, мыслитель, публицист, автор многих знаковых философских, общественно-политических трудов. Вековой юбилей – повод вспомнить этого уникального человека.
Фото с сайта nytimes.com
Его крест
Александр Проханов, писатель:
– Игорь Шафаревич для меня – не отдельно взятая фигура, его надо рассматривать в контексте трёх других не менее важных персон советской и русской истории. А последние советские десятилетия дали четыре очень мощные личности, принадлежавшие к разным элементам тогдашнего советского общества.
Перечислю. Академик Сахаров – типичный представитель советской прозападной интеллигенции, от которой пошло движение страны в сторону Запада, наше растворение в западной цивилизации и крушение советской империи. Зиновьев – коммунистический философ левых взглядов, полагавший, что у советского строя есть огромный потенциал, а у коммунизма – огромное будущее. Солженицын – не империалист, не православный человек, а скорее русский националист мягкого, кадетского толка. И был Игорь Шафаревич – ярко выраженный русский националист, тяжело переживавший трагедию русского народа, попавшего под огромные жернова Истории и претерпевавшего в этих жерновах чудовищные муки.
Он стал одним из столпов советского и русского диссидентства, но он был прежде всего учёным, который «не вдруг» занялся политикой и философией. Подобно Эйнштейну, стремившемуся создать «общую теорию поля», такие люди стремятся к универсальному познанию мира. И когда они понимают, что одной физики или математики недостаточно, – приходят к исследованиям гуманитарного, психологического, религиозного характера, и объектами их исследования неизбежно становятся государство и общество. Чем крупнее такая личность, тем сильнее она стремится к гуманитарной составляющей в своих исследованиях. Такие люди науки, как Сахаров и Шафаревич, перешагнули границы своей профессии, прорвали советские идеологические рамки каждый в своём направлении. Я бы сравнил их с Леонардо да Винчи, стремившимся к полноте знаний и представлений о мире.
Я плохо помню конкретные обстоятельства нашего знакомства. Возможно, потому, что познакомились мы в самый разгар позднеперестроечных бурь, когда на наших глазах разрушалась держава, мы уже понимали трагедию этого развала. В то время появлялись самые разные патриотические организации. Шафаревич с его проповедью уже был известным человеком, у него была своя школа, были единомышленники. Вот в это время он и пришёл в мою газету «День», ставшую рупором сопротивления горбачёвской перестройке. Напомню, «День» был органом Союза писателей, созданным в противовес другому органу СП, «Литературной газете», захваченной в ту пору радикальными либералами, вышвырнувшими из редакции весь авторский актив и сотрудников, уличённых, замеченных в «антиперестроечных» настроениях. Шафаревич увидел в нашей газете «День» чётко обозначенные русские патриотические тенденции и начал работать с нами, войдя в редколлегию, где были люди достаточно широкого спектра взглядов.
Общались мы при разных обстоятельствах и по разным поводам, и далеко не всегда наши взгляды полностью совпадали. Одним из идеологических устремлений моей газеты было примирение белых и красных. Белые потерпели поражение в 1917 году, красные – в 1991-м, и мне хотелось объединить две эти «армии» для противодействия либералам-западникам. В одном из номеров я написал, что «пришла пора закопать белые и красные кости», и мы опубликовали два портрета – Деникина и Фрунзе. Шафаревич пришёл ко мне и сказал, что уходит из редколлегии, потому что не может работать в газете, прославляющей Фрунзе, – «палача Крыма и убийцу пленных белых офицеров».
Но эта наша распря не была долгой и глубокой. Шафаревич приходил на наши творческие вечера, выступал у нас, и его очень тепло принимали в писательской среде.
Игорь Шафаревич не был внешне эмоциональным человеком, скорее он производил впечатление типичного «технаря-сухаря», всегда был строго логичен и не позволял себе пушистых «ампирных» высказываний. Но он умел видеть в человеке человека. Вот одна история. В разгар всех этих политических битв я вдруг почувствовал чудовищную усталость, когда уже ничего не хотелось делать. В одну из встреч Шафаревич, возможно, почувствовав моё настроение, спросил, как дела. Я ответил, что устал бороться. Игорь Ростиславович сказал: «Все устали, но нам нельзя бросать своё дело, мы все должны оставаться на своих местах». Эти его простые слова сразу привели меня в чувство.
А на мой юбилей Игорь Ростиславович подарил крест бронзового литья с распятием, он и сейчас стоит в моём домашнем киоте, я так его и называю – «крест Шафаревича».
С болью в сердце
Михаил Любимов, писатель, ветеран Службы внешней разведки
– Впервые узнал о крупном учёном и замечательном философе Игоре Шафаревиче в западной прессе, писавшей о его выступлениях в поддержку Сахарова и Солженицына. Однако комплиментами пресса его не баловала, ибо он был критиком западной цивилизации и ярым сторонником русского мира. Позднее прочитал его труды – статьи, опубликованные в солженицынском сборнике «Из-под глыб», книги «Русофобия», «Есть ли у России будущее?» и другие, ставшие сегодня настоящим откровением для нашего общества, окружённого ныне русофобскими шакалами.
Уже после работы в разведке, на пенсии, я сблизился с известным русофилом, литературоведом Вадимом Кожиновым, который частично разделял идеи Игоря Шафаревича.
Игорь Ростиславович вовсе не был адептом Запада. Более того, он прямо предупреждал о коварстве западных политиков. А мы почему-то долго им верили, и эта вера некоторых советских лидеров в порядочность Запада, русская доверчивость начались давно.
Куратор французских спецслужб Константин Мельник лично рассказывал мне, что он сам, под эгидой ЦРУ и «Рэнд корпорейшн», работал над знаменитыми Хельсинкскими соглашениями 1975 года в разделе, предусматривающем соблюдение прав человека, сохранение тогдашних границ и послевоенного устройства. Именно тогда в СССР было легализовано правозащитное движение, существующее и поныне. Но где послевоенное устройство, закреплённое Хельсинкскими соглашениями? Где Варшавский договор? Оказалось, что кровавую войну «выиграли» США, Польша точит зуб на Калининград, Япония – на Курилы, в Европе рушат памятники советским солдатам.
Мой сокурсник по МГИМО, последний начальник советской разведки Леонид Шебаршин с большим интересом относился к идеям Игоря Шафаревича, симпатизировал газете «Завтра» и выдающемуся публицисту, побывавшему во всех горячих точках Александру Проханову, печатавшему в своей газете в том числе и статьи Шафаревича. И это не случайно. Советская разведка, лояльно претворяя в жизнь политику перестройки, в то же время на основе секретных документов постоянно информировала Горбачёва о её негативных последствиях, что, разумеется, вызывало возмущение генсека и президента. Речь шла о неискренности западных лидеров, об их двуличии, о хаосе и злоупотреблениях во время вывода наших войск из ГДР, о предательстве нашей властью друзей – «стран народной демократии», о непотребном отношении перестроечных лидеров к руководителю СДПГ Эриху Хонеккеру. Наша разведка постоянно получала секретную информацию о замыслах Запада разрушить СССР и тем или иным способом «вписать» Россию в западную цивилизацию. Собственно, Игорь Шафаревич философски обосновал наступление западной цивилизации на иную, своеобразную цивилизацию – русскую. После распада СССР и смены общественно-политического строя – разве это не революция? – он с болью писал о трагической судьбе русских в бывших союзных республиках и волне эмиграции на Запад в поисках лучшей доли, о насущной необходимости «собирания русских», возвращения их в родные пенаты.
Да, не всё из сказанного Шафаревичем можно принимать безоговорочно, но одно несомненно: он был настоящим патриотом, с болью в сердце пытался уберечь свою страну от грядущих бед. Игорь Шафаревич, без всяких преувеличений, крупный русский философ, всегда остававшийся честным перед собой и своей страной.
Выносить аж в заголовок третью часть широко известной фразы – про божью благодать – кажется излишним. Всевышнему виднее, какова она на самом деле, нынешняя атмосфера общественной и частной жизни у нас и вокруг нас. Потому как и остальное – тишь да гладь (а это значит, спокойствие, безмятежность, беззаботность) – далеко не всегда и не у всех связано с реальностью. И, тем не менее, в одной из сфер нашего бытия и впрямь установилась полусонная благодать. Речь о предстоящих выборах депутатов Государственной думы.
Его персонажи всегда выглядели на экране глуповатыми простачками. Этот имидж так прочно закрепился за актером Михаилом Кокшеновым, что некоторые свято верили, что он и в жизни является таким же улыбающимся незамысловатым увальнем. Однако за этой простотой всегда скрывалась тонкая душа и талант драматического актера, который он использовал не так часто, ведь большинство его персонажей были комедийными.
100 лет назад
17 августа 1926 года в СССР впервые присуждены премии имени В.И. Ленина. Их получили ученые Владимир Обручев, Николай Кравков (посмертно), Николай Вавилов, Дмитрий Прянишников и Алексей Чичибабин.
Сегодня фразой «игра не стоит свеч» мы привычно описываем любое бессмысленное предприятие, хлопоты вокруг которого заведомо превышают потенциальную выгоду. Для современного человека это абстрактная метафора. Однако в XVIII столетии эти слова не содержали в себе ни капли поэзии: за ними стоял сухой бухгалтерский расчет, негласный кодекс карточного этикета и колоссальная стоимость вечернего освещения в европейских и российских дворянских гостиных.
Каждый, кто застал эпоху рукописных писем, бережно хранит в памяти образ белого почтового конверта с сине-красной окантовкой «Авиа» и пунктирной сеткой в левом нижнем углу. Выведение цифр по строгим диагональным точкам шариковой или перьевой ручкой было для многих почти медитативным ритуалом. Однако эта графическая рамка появилась на миллионах конвертов вовсе не ради школьной аккуратности. За ней стояла масштабная логистическая революция, спасшая мировую почтовую систему от неминуемого коллапса.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В русском языке немало метких выражений, смысл которых кажется интуитивно понятным, но при детальном рассмотрении ставит в тупик. Яркий тому пример — поговорка «гол как сокол», служащая синонимом крайней нужды и отсутствия какого-либо имущества. Современный человек неизменно представляет себе гордую хищную птицу с роскошным оперением и недоумевает: почему быстрый пернатый охотник внезапно стал олицетворением наготы и нищеты?
Качественное шерстяное пальто или классический пиджак — это всегда серьезная инвестиция в гардероб, рассчитанная на годы безупречной службы. Однако нередко после межсезонного хранения владельцы с удивлением обнаруживают, что безупречная посадка исчезла: на окатах рукавов появились некрасивые бугры, линия плеча просела, а лацканы перестали аккуратно прилегать к груди. В большинстве случаев виновата не ткань и не качество пошива, а незаметный предмет, которому редко уделяют должное внимание, — обычная тонкая вешалка.
Почти каждый, чье детство или юность пришлись на вторую половину XX века, помнит характерный красно-синий или розовато-серый брусок ластика в пенале. В школьных классах из поколения в поколение передавалась непоколебимая легенда: мягкая красная сторона стирает простой карандаш, а жесткая синяя создана специально для шариковых и чернильных ручек. Результат проверки этой гипотезы на практике всегда был одинаковым — истонченная бумага, грязное фиолетовое пятно и зияющая дыра в тетрадном листе.
Выбирая новую чашку для чая или утреннего кофе, мы обычно оцениваем форму ручки, толщину стенок, цвет глазури и приятную тяжесть изделия в руке. Но если перевернуть фабричную керамическую кружку вверх дном, на выступающем нижнем ободке — так называемом кольцевом буртике — нередко можно обнаружить одну или две аккуратные выемки. Многие принимают этот элемент за след от литьевой формы, технологический заусенец или даже случайный скол. На самом деле перед нами изящный образец прикладной физики и промышленной эргономики, решающий сразу несколько скрытых бытовых задач.
Лаконичные серванты, журнальные столы и книжные полки 1960–1970-х годов сегодня переживают настоящий ренессанс. Созданная по канонам советского модернизма мебель привлекает чистыми линиями, устойчивыми ножками и, главное, качественными материалами — массивом березы, бука и натуральным шпоном ценных пород. Однако за десятилетия службы лаковое покрытие неизбежно покрывается паутиной микротрещин, белесыми следами от горячих чашек и теряет былую глубину.
Неделя внутреннего обновления, раскрытия талантов и оттачивания мастерства. Период начинается с возвращения к заброшенным проектам и бережной заботы о себе, проходит через глубокий анализ скрытых процессов и завершается временем яркого созидания с исключительным вниманием к деталям.
В повседневной речи мы легко бросаем фразу «перемывать косточки», когда говорим о досужих сплетнях, пересудах за спиной или придирчивом разборе чужих слабостей. Звучит это выражение привычно, слегка иронично и совершенно метафорически. Однако для наших далеких предков в этих словах не было ни грамма фигуральности: за ними стоял сложный, строгий и мистический погребальный обряд, практиковавшийся веками.
Надевая классический пиджак, блейзер или демисезонное пальто, мы редко задумываемся об анатомии кроя. Вертикальный разрез на спинке — шлица — воспринимается нами как привычная декоративная деталь. Однако в истории портновского искусства нет ни одной случайной строчки: шлица обязана своим рождением не капризам моды, а суровой необходимости военной кавалерии и строгим законам эргономики верховой езды.
Привычный бытовой жест: мы достаем из кошелька металлическую мелочь и подушечками пальцев ощущаем мелкие бороздки на боковой грани. Редко кто задумывается, что этот едва заметный рельеф — в нумизматике называемый гуртом — когда-то спас экономику целой европейской державы от финансового коллапса, а за его появлением стоял один из величайших ученых в истории человечества.
Слово «бабки» в значении наличных денег сегодня воспринимается большинством как просторечный или даже дворовый жаргон, прочно вошедший в обиход в конце прошлого века. Принято считать, что это грубоватое словечко родилось на стихийных рынках девяностых годов. Однако историческая и архивная правда куда глубже и благороднее: этот финансовый фразеологизм возник вовсе не на улицах, а в респектабельных купеческих гильдиях и банковских конторах Российской империи во второй половине XIX столетия.
3 сентября – очередная, на этот раз 81-я, годовщина завершения Второй мировой войны. И хотя точка была поставлена на Дальнем Востоке, главные по масштабам события происходили на Восточном фронте европейского театра военных действий.
Стоило только увидеть добродушие на его лице или услышать неповторимый тембр голоса, как все расплывались в улыбке. Но то, что нравилось зрителю, приносило артисту много страданий. Его улыбка была настоящей маскировкой скрытых комплексов, страхов и сомнений. В его творческой биографии отсутствуют отрицательные персонажи, он не воспринимал зло ни в каком виде.
В современном русском языке слова «врач» и «врать» кажутся абсолютными антиподами. Врач ассоциируется с наукой, точностью, клятвой Гиппократа и спасением жизней, тогда как глагол «врать» несет исключительно негативный оттенок — обманывать, вводить в заблуждение, искажать истину. Однако историческая лингвистика открывает удивительный парадокс: эти два слова — ближайшие кровные родственники, выросшие из одного индоевропейского корня.
