Иван Грозный – безусловно, одна из самых заметных фигур в российской истории. Личность его окружена множеством мифов, которые тесно переплелись с реальными фактами. Смерть этого правителя не стала исключением.
Конец Ивана Васильевича
Царя Иоанна Васильевича (Ивана IV) не зря прозвали Грозным. Историк Р.Г. Скрынников сообщает, что с 1533 по 1584 годы его правления было отправлено на казнь около 4 тысяч человек. Многих пытали. Но точно так же поступали и другие европейские правители, причем количество жертв куда более впечатляет.
10 марта 1584 года Иван Грозный отказался принять посла из Литвы «в связи с недугом». Тело государя сильно распухло, покрылось чирьями, от него исходил дурной запах.
16 марта состояние царя ухудшилось настолько, что он впал в беспамятство. Однако 17 марта горячая ванна принесла государю облегчение. 18 марта с утра он снова отправился в баню и после водных процедур почувствовал себя настолько хорошо, что сел играть в шахматы с окольничим Богданом Бельским. За игрой он внезапно почувствовал себя плохо, упал навзничь – и умер.
Завещание и монашество
Позднее вспомнили, что дату 18 марта называли царю карельские волхвы, которых он призвал для предсказаний. Разгневанный государь обещал их сжечь, если пророчество не сбудется. Но не успел.
Интересно, что Иван IV, по-видимому, предчувствовал скорую кончину, так как заранее составил завещание. Преемником он назвал сына Федора, которого многие считали слабоумным, и назначил помогать ему совет из бояр. Младшему сыну Дмитрию отходил Углич.
Ряд источников также утверждает, что перед смертью Иван Грозный раскаялся в своих грехах и жестокости, допущенной по отношению к людям. В день кончины он даже будто бы принял монашеский постриг и получил новое духовное имя — Иона. Факт пострига в монашество подтверждается: царь был похоронен в полном монашеском облачении.
«Отравители» и «душители»
Сразу же после похорон, состоявшихся на третий день в Архангельском соборе, пошли слухи о том, что смерть царя, возможно, была насильственной. Даже летопись XVII столетия утверждает, что Ивана Грозного отравили «ближние люди». Назывались имена бояр Бориса Годунова и Богдана Бельского. Вот свидетельство гетмана Жолкевского по поводу Годунова: «Он лишил жизни царя Ивана, подкупив врача, который лечил Ивана, ибо дело было таково, что если бы он его не предупредил (не опередил), то и сам был бы казнен с многими другими знатными вельможами». Есть сведения о том, что в последней редакции завещания Годунов был исключен из будущего состава опекунского совета при Федоре. А по словам голландского дипломата Исаака Массы, яд в лекарство для царя положил Бельский, родственник Годунова. Историк В.И. Корецкий и вовсе считает, что царя для верности после приема им яда еще и задушили.
Факты против легенд
Версия об отравлении Ивана IV жила вплоть до 1963 года, когда вскрыли царскую усыпальницу и провели экспертизу останков. И что же? Содержание мышьяка в них вполне соответствовало норме. Зато наблюдалось повышенное содержание ртути, которую добавляли во многие лекарственные препараты, в том числе и от сифилиса, которым предположительно страдал Иван Грозный. Безосновательной оказалась и гипотеза об удушении царя: горловой хрящ был в целости.
Впрочем, много лет спустя главный археолог музея-заповедника «Московский Кремль» Татьяна Панова и ее коллега Елена Александрова, также занимавшаяся исследованием останков, заявили, что на самом деле допустимая норма мышьяка там была превышена более чем вдвое. И что, скорее всего, некто регулярно «потчевал» Грозного «коктейлем» из мышьяка и ртути, который в конце концов и привел к преждевременной смерти.
Известный советский антрополог М.М. Герасимов обнаружил, что в последние годы жизни у царя стали развиваться остеофиты – соляные наросты на поверхности костей, так, что ему было сложно передвигаться. По словам Герасимова, таких отложений он не встречал даже у глубоких стариков. Кстати, есть свидетельства о том, что в 50 с небольшим лет Иван Грозный выглядел уже дряхлым старцем. По-видимому, полагал ученый, сочетание таких факторов, как нездоровый образ жизни, постоянные нервные стрессы (военные походы и прочие политические встряски), а также вынужденная неподвижность и привели к раннему износу организма. А история с отравлением так и осталась на уровне гипотезы.
Знакомая многим картина: комнатный термометр показывает комфортные +22...+24 °C, домочадцы спокойно ходят в легкой домашней одежде, а вам непреодолимо хочется набросить на плечи шерстяной платок или надеть теплые носки. Окружающие нередко шутят о «мерзлявости» или списывают всё на капризы, а сам человек начинает подозревать у себя серьезные сосудистые патологии. Однако в подавляющем большинстве случаев стойкое ощущение прохлады в натопленной комнате — это не болезнь и не каприз, а закономерная физиологическая перестройка терморегуляционного аппарата в зрелом возрасте.
Периодическое онемение пальцев ног, странное ощущение «чужих стоп», легкое покалывание в ладонях или внезапная неустойчивость при ходьбе в сумерках — симптомы, которые после 50 лет привычно списывают на остеохондроз, артроз или «возрастную усталость сосудов». Человек добросовестно включает в рацион говяжью печень, яйца, творог и рыбу, уверенный, что его организм получает всё необходимое. Однако клиническая практика показывает парадоксальную картину: даже при образцовом мясном столе в тканях может развиваться глубокий дефицит кобаламина (витамина B12).
Каждое утро, застегивая рубашку, жакет или любимое пальто, мы совершаем привычные движения на чистом автоматизме. Пальцы сами находят мелкие пуговицы и петли, не требуя участия сознания. Однако стоит мужчине надеть женскую куртку или женщине примерить мужской пиджак, как пальцы мгновенно путаются: привычная моторика дает сбой. Все дело в том, что в мужском гардеробе пуговицы традиционно пришиваются на правую сторону (а петли располагаются слева), тогда как в женском — строго наоборот: пуговицы слева, петли справа. Эта деталь кроя настолько въелась в стандарты легкой промышленности, что мы редко задумываемся, почему она возникла и почему сохраняется до сих пор.
Когда до запланированного обеда или ужина остается пара часов, а аппетит уже дает о себе знать, мы часто говорим: «Надо заморить червячка». После этого рука тянется к яблоку, горсти орехов или кусочку сыра. В современной речи эта фраза звучит почти ласково и по-домашнему уютно, ассоциируясь с легкой и быстрой трапезой на ходу. Однако если заглянуть в исторические архивы европейской медицины, выяснится, что за безобидной кулинарной идиомой скрывается пугающая физиологическая теория прошлых веков, где голод считался признаком опасной внутренней инвазии.
При взгляде на интерьеры старинных библиотек, академических читальных залов или дореволюционных банковских контор внимание неизменно привлекает общая деталь: массивные дубовые столы, обтянутые плотным матовым зеленым сукном. В кинематографе этот атрибут давно стал визуальным символом государственной власти, академической тишины и финансовой респектабельности. Однако традиция покрывать рабочие поверхности шерстяной тканью травянистого оттенка возникла вовсе не из эстетических прихотей или сословного снобизма. За ней стоят законы европейской финансовой практики, акустики и фундаментальной физиологии зрительного аппарата.
Завершая поездку в полюбившийся город, прогуливаясь по морской набережной или любуясь старинным фонтаном, мы почти машинально опускаем руку в карман, нащупываем мелкую монету и бросаем ее в воду через плечо. Этот нехитрый жест давно воспринимается как легкая отпускная традиция: считается, что блестящий кругляк на дне гарантирует счастливое возвращение в эти края. Однако за легкомысленной туристической приметой скрывается один из самых древних и устойчивых ритуалов человечества, насчитывающий тысячелетия непрерывной истории.
Переворачивая любую современную городскую или спортивную обувь, мы привычно видим рельефный протектор: мелкие резиновые шашечки, бороздки и геометрические выступы. Сегодня такая конструкция кажется само собой разумеющейся, однако еще полвека назад повседневная и спортивная обувь производилась с плоской, тяжелой и негнущейся резиновой подметкой. Прорыв в биомеханике движения, изменивший здоровье наших суставов, начался не в научных лабораториях, а за обычным воскресным завтраком на кухне тренера по легкой атлетике.
У многих в доме бережно хранятся памятные вещи, доставшиеся от отцов и дедов: массивные командирские часы, авиационные хронометры, снятые со списанных самолетов, походные компасы Адрианова или судовые барометры. Эти предметы ценны не только своей надежной механикой, но и живой памятью поколений. Однако за винтажным очарованием приборов первой половины и середины XX века нередко скрывается невидимый физический фактор: циферблаты и стрелки, способные светиться в темноте десятилетиями, создавались с применением радиоактивных изотопов.
Если внимательно рассмотреть классический осенний тренчкот или демисезонную куртку в стиле милитари, взгляд неизбежно зацепится за характерные тканевые хлястики на плечах, пристегнутые крупными пуговицами. Сегодня большинство людей воспринимают эти элементы исключительно как декоративную деталь — дань традиционному крою или эстетике винтажного гардероба. Однако в истории портновского искусства случайных деталей не бывает: за каждым швом, клапаном и пуговицей классической верхней одежды кроются суровые законы выживания и точный утилитарный расчет.
В современном городском фольклоре и сетевых шутках настенный шерстяной ковер давно превратился в главный символ ушедшего советского быта, который принято снисходительно называть «пережитком прошлого». Молодое поколение видит в нем лишь странную декоративную причуду или попытку продемонстрировать достаток в эпоху тотального дефицита. Однако с точки зрения теплофизики, строительной акустики и гигиены жилья размещение плотного тканого полотна на вертикальной поверхности было не капризом моды, а абсолютно выверенным и функциональным инженерным решением.
Неделя креативных решений, сплочения коллектива и поиска глубинных смыслов. Она начинается с фокуса на эстетике и дизайне, переходит в фазу активного лидерства, а завершается мощным внутренним обновлением и очищением от всего лишнего.
Фраза «вернемся к нашим баранам» прочно вошла в наш повседневный лексикон. Мы произносим ее с легкой иронией, когда собеседник увлекается лишними деталями, спор уходит в сторону или кто-то намеренно увиливает от сути дела. Нам кажется, что это просто меткая народная поговорка, пришедшая из пастушеского быта. В действительности за этим выражением стоит шедевр французской средневековой драматургии — анонимная комедия XV века, в которой с хирургической точностью препарированы человеческая жадность, адвокатское лукавство и демагогия.
Мы часто произносим фразу «затрапезный вид», когда говорим о полинявшем домашнем свитере, растянутых брюках или человеке, выглядящем помято, устало и буднично. Наш слух услужливо подсказывает очевидную ассоциацию: слово связывается с «трапезой» — обеденным столом. Кажется, будто речь идет о старой одежде, которую не жалко испачкать за едой или надеть для хлопот у кухонной плиты. Однако русская этимология хранит куда более захватывающий сюжет: застолье здесь совершенно ни при чем, а за привычным выражением стоит бурная эпоха петровских реформ, промышленный прорыв и фамилия выдающегося ярославского предпринимателя.
Выносить аж в заголовок третью часть широко известной фразы – про божью благодать – кажется излишним. Всевышнему виднее, какова она на самом деле, нынешняя атмосфера общественной и частной жизни у нас и вокруг нас. Потому как и остальное – тишь да гладь (а это значит, спокойствие, безмятежность, беззаботность) – далеко не всегда и не у всех связано с реальностью. И, тем не менее, в одной из сфер нашего бытия и впрямь установилась полусонная благодать. Речь о предстоящих выборах депутатов Государственной думы.
Его персонажи всегда выглядели на экране глуповатыми простачками. Этот имидж так прочно закрепился за актером Михаилом Кокшеновым, что некоторые свято верили, что он и в жизни является таким же улыбающимся незамысловатым увальнем. Однако за этой простотой всегда скрывалась тонкая душа и талант драматического актера, который он использовал не так часто, ведь большинство его персонажей были комедийными.
100 лет назад
17 августа 1926 года в СССР впервые присуждены премии имени В.И. Ленина. Их получили ученые Владимир Обручев, Николай Кравков (посмертно), Николай Вавилов, Дмитрий Прянишников и Алексей Чичибабин.
Сегодня фразой «игра не стоит свеч» мы привычно описываем любое бессмысленное предприятие, хлопоты вокруг которого заведомо превышают потенциальную выгоду. Для современного человека это абстрактная метафора. Однако в XVIII столетии эти слова не содержали в себе ни капли поэзии: за ними стоял сухой бухгалтерский расчет, негласный кодекс карточного этикета и колоссальная стоимость вечернего освещения в европейских и российских дворянских гостиных.
Каждый, кто застал эпоху рукописных писем, бережно хранит в памяти образ белого почтового конверта с сине-красной окантовкой «Авиа» и пунктирной сеткой в левом нижнем углу. Выведение цифр по строгим диагональным точкам шариковой или перьевой ручкой было для многих почти медитативным ритуалом. Однако эта графическая рамка появилась на миллионах конвертов вовсе не ради школьной аккуратности. За ней стояла масштабная логистическая революция, спасшая мировую почтовую систему от неминуемого коллапса.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
