Иван IV — первый из российских великих князей венчаный на царство, получил прозвище Грозный за свой крутой нрав и вспыльчивость. При всей противоречивости, фигура первого русского царя притягивала внимание не только историков, но и деятелей культуры. При этом, в советском кинематографе и театре к личности Ивана Васильевича сложилось неоднозначное отношение: многие актеры считали роль самодержца притягивающей несчастье.
В истории
Иван IV является сыном великого князя Василия III и Елены Глинской. На счету родившегося в 1530 году правителя ряд внешнеполитических побед, таких как завоевание Казанского и Астраханского ханств, созыв первого в истории Земского собора в 1549 году, создание Судебника и регулярных стрелецких частей. При этом его правление было омрачено такими явлениями как опричнина, закрепощение крестьян, а также кровопролитной Ливонской войной и конфликтом с крымским ханством, вылившимся в набеги и разорение русских земель.
Отдельного внимания заслуживают периоды насилия и репрессий в государстве, которые нередко связывают с одиозной личностью царя. Так, Руслан Григорьевич Скрынников в своей работе «Иван Грозный» пишет следующее: «Царь Иван всю жизнь воевал со своей знатью. Он пролил потоки крови, чтобы подорвать ее влияние. Эта цель стала едва ли не главной целью его жизни... Грозный расколол дворянское сословие, чтобы добиться неограниченной власти. Но воздвигнутое им здание оказалось непрочным.
Понадобились считанные недели, чтобы оно рухнуло». При этом, историк отмечает такие достижения как начало освоения Сибири и Урала, установление взаимоотношений с западноевропейскими государствами. По его мнению, прозвище «Грозный» Иван IV получил уже в последовавшее за его смертью Смутное время. Несмотря на свою неоднозначность, личность царя оказала глубокое влияние на историю российского государства.
В культуре
В культурной сфере образ Ивана Грозного по-разному интерпретировался художниками, писателями и режиссерами. Одним из самых известных в истории стал портрет кисти Виктора Васнецова. На нем царь, стоящий в полный рост, олицетворяет собой могущество и силу.
Еще одним значительным изображением стала написанная также в XIX веке картина Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». На ней зафиксирована трагическая сцена из жизни Ивана Васильевича: царь нанес смертельный удар собственному сыну, холодеющее тело которого он держит в руках. В глазах правителя художник изобразил безумие и ужас от содеянного.
В литературе над образом русского царя работали Алексей Константинович Толстой и Михаил Афанасьевич Булгаков. В литературных воплощениях Ивана Грозного сохранилась его жестокость и непреклонность. «Душегубства его были всегда облачены в наружность строгого правосудия» — пишет Толстой в своем романе «Князь Серебряный».
Проклятие роли
Кино и театр также активно эксплуатировали кровавый образ. Однако, после ряда случаев, в актерской среде сложилось поверье о том, что роль Ивана Грозного таит в себе проклятие, готовое обрушиться на каждого, кто возьмется за нее.
Одним из первых с ним столкнулся в 1945 году актер театра Николай Хмелев игравший Ивана Васильевича в спектакле «Трудные времена» по роману Алексея Толстого. Артист скончался от сердечного приступа прямо на генеральной репетиции постановки. На нем был полный грим и облачение царя.
Еще одним ярким примером стал фильм «Иван Грозный» культового советского режиссера Сергея Эйзенштейна. Великий художник не выдержал нагрузок при работе над фильмом и вскоре после работы над ним пережил инфаркт, который и стал причиной скорой смерти режиссера в 1948 году. Сыгравший в фильме главную роль Николай Черкасов позже снова взялся за ту же роль, на это раз в спектакле «Великий государь». Катастрофа не заставила себя ждать: в ходе поездки в Чехословакию Черкасов попал в аварию. Находившаяся в машине Любовь Орлова не пострадала вовсе, а сопровождавший их Григорий Александров сломал ключицу. Самому Черкасову повезло гораздо меньше — актер получил сильную травму лица и потерял несколько зубов.
Не миновала страшная участь и отца Михаила Боярского, Сергея. Подобно Хмелеву, актер скончался в ходе подготовки к постановке «Смерть Иоанна Грозного» в 1976 году. Он также играл главную роль.
Уже в 90-е годы роль унесла жизнь великого актера Евгения Евстигнеева. Съемки сериала «Ермак» так и не были завершены. Даже обследования у врачей не спасли Евстигнеева от сердечного приступа.
Позже, в 1995 году, смерти чудом избежал Александр Михайлов. Во время репетиций уже печально известного спектакля «Смерть Иоанна Грозного» у него пошла кровь из горла. Михайлов принял мужественное решение не отказываться от роли, однако настоял на том, чтобы слово «смерть» убрали из названия. Кроме того, перед каждым спектаклем или репетицией он читал вслух «Отче наш» и только после этого приступал к работе.
Несмотря на столь внушительный список трагических событий, проклятие постигало далеко не всех: Юрий Яковлев, игравший в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» с блеском воплотил образ самодержца и благополучно продолжил карьеру. Воплотивший в 2009 году кровавый образ музыкант Петр Мамонов прожил больше десяти лет, после съемок фильма «Царь». Таким образом, «проклятие» можно списать на череду роковых совпадений, что нисколько не мешает легенде жить в актерских кругах.
«Проклятыми» бывали и другие роли. Например, роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» воплотил на экране режиссер Михаил Бортко. Здесь на исполнителей разных ролей тоже сыпались всевозможные беды. Александр Адабашьян (Берлиоз) после окончания съемок перенес сердечный приступ. Олег Басилашвили (играл роль Воланда) произносил монолог и внезапно лишился голоса из-за кровоизлияния в голосовые связки. Хотя ничто, как говорят, не предвещало. Александр Галибин (по фильму – Мастер) попал в аварию и тяжело заболел бронхитом. И хоть не хочется верить именно в проклятье ролей, но возникают закономерные вопросы: почему же столько негативных и даже трагических ситуаций случается, совпадение?
Сегодня фразой «игра не стоит свеч» мы привычно описываем любое бессмысленное предприятие, хлопоты вокруг которого заведомо превышают потенциальную выгоду. Для современного человека это абстрактная метафора. Однако в XVIII столетии эти слова не содержали в себе ни капли поэзии: за ними стоял сухой бухгалтерский расчет, негласный кодекс карточного этикета и колоссальная стоимость вечернего освещения в европейских и российских дворянских гостиных.
Каждый, кто застал эпоху рукописных писем, бережно хранит в памяти образ белого почтового конверта с сине-красной окантовкой «Авиа» и пунктирной сеткой в левом нижнем углу. Выведение цифр по строгим диагональным точкам шариковой или перьевой ручкой было для многих почти медитативным ритуалом. Однако эта графическая рамка появилась на миллионах конвертов вовсе не ради школьной аккуратности. За ней стояла масштабная логистическая революция, спасшая мировую почтовую систему от неминуемого коллапса.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В русском языке немало метких выражений, смысл которых кажется интуитивно понятным, но при детальном рассмотрении ставит в тупик. Яркий тому пример — поговорка «гол как сокол», служащая синонимом крайней нужды и отсутствия какого-либо имущества. Современный человек неизменно представляет себе гордую хищную птицу с роскошным оперением и недоумевает: почему быстрый пернатый охотник внезапно стал олицетворением наготы и нищеты?
Качественное шерстяное пальто или классический пиджак — это всегда серьезная инвестиция в гардероб, рассчитанная на годы безупречной службы. Однако нередко после межсезонного хранения владельцы с удивлением обнаруживают, что безупречная посадка исчезла: на окатах рукавов появились некрасивые бугры, линия плеча просела, а лацканы перестали аккуратно прилегать к груди. В большинстве случаев виновата не ткань и не качество пошива, а незаметный предмет, которому редко уделяют должное внимание, — обычная тонкая вешалка.
Почти каждый, чье детство или юность пришлись на вторую половину XX века, помнит характерный красно-синий или розовато-серый брусок ластика в пенале. В школьных классах из поколения в поколение передавалась непоколебимая легенда: мягкая красная сторона стирает простой карандаш, а жесткая синяя создана специально для шариковых и чернильных ручек. Результат проверки этой гипотезы на практике всегда был одинаковым — истонченная бумага, грязное фиолетовое пятно и зияющая дыра в тетрадном листе.
Выбирая новую чашку для чая или утреннего кофе, мы обычно оцениваем форму ручки, толщину стенок, цвет глазури и приятную тяжесть изделия в руке. Но если перевернуть фабричную керамическую кружку вверх дном, на выступающем нижнем ободке — так называемом кольцевом буртике — нередко можно обнаружить одну или две аккуратные выемки. Многие принимают этот элемент за след от литьевой формы, технологический заусенец или даже случайный скол. На самом деле перед нами изящный образец прикладной физики и промышленной эргономики, решающий сразу несколько скрытых бытовых задач.
Лаконичные серванты, журнальные столы и книжные полки 1960–1970-х годов сегодня переживают настоящий ренессанс. Созданная по канонам советского модернизма мебель привлекает чистыми линиями, устойчивыми ножками и, главное, качественными материалами — массивом березы, бука и натуральным шпоном ценных пород. Однако за десятилетия службы лаковое покрытие неизбежно покрывается паутиной микротрещин, белесыми следами от горячих чашек и теряет былую глубину.
Неделя внутреннего обновления, раскрытия талантов и оттачивания мастерства. Период начинается с возвращения к заброшенным проектам и бережной заботы о себе, проходит через глубокий анализ скрытых процессов и завершается временем яркого созидания с исключительным вниманием к деталям.
В повседневной речи мы легко бросаем фразу «перемывать косточки», когда говорим о досужих сплетнях, пересудах за спиной или придирчивом разборе чужих слабостей. Звучит это выражение привычно, слегка иронично и совершенно метафорически. Однако для наших далеких предков в этих словах не было ни грамма фигуральности: за ними стоял сложный, строгий и мистический погребальный обряд, практиковавшийся веками.
Надевая классический пиджак, блейзер или демисезонное пальто, мы редко задумываемся об анатомии кроя. Вертикальный разрез на спинке — шлица — воспринимается нами как привычная декоративная деталь. Однако в истории портновского искусства нет ни одной случайной строчки: шлица обязана своим рождением не капризам моды, а суровой необходимости военной кавалерии и строгим законам эргономики верховой езды.
Привычный бытовой жест: мы достаем из кошелька металлическую мелочь и подушечками пальцев ощущаем мелкие бороздки на боковой грани. Редко кто задумывается, что этот едва заметный рельеф — в нумизматике называемый гуртом — когда-то спас экономику целой европейской державы от финансового коллапса, а за его появлением стоял один из величайших ученых в истории человечества.
Слово «бабки» в значении наличных денег сегодня воспринимается большинством как просторечный или даже дворовый жаргон, прочно вошедший в обиход в конце прошлого века. Принято считать, что это грубоватое словечко родилось на стихийных рынках девяностых годов. Однако историческая и архивная правда куда глубже и благороднее: этот финансовый фразеологизм возник вовсе не на улицах, а в респектабельных купеческих гильдиях и банковских конторах Российской империи во второй половине XIX столетия.
3 сентября – очередная, на этот раз 81-я, годовщина завершения Второй мировой войны. И хотя точка была поставлена на Дальнем Востоке, главные по масштабам события происходили на Восточном фронте европейского театра военных действий.
Стоило только увидеть добродушие на его лице или услышать неповторимый тембр голоса, как все расплывались в улыбке. Но то, что нравилось зрителю, приносило артисту много страданий. Его улыбка была настоящей маскировкой скрытых комплексов, страхов и сомнений. В его творческой биографии отсутствуют отрицательные персонажи, он не воспринимал зло ни в каком виде.
В современном русском языке слова «врач» и «врать» кажутся абсолютными антиподами. Врач ассоциируется с наукой, точностью, клятвой Гиппократа и спасением жизней, тогда как глагол «врать» несет исключительно негативный оттенок — обманывать, вводить в заблуждение, искажать истину. Однако историческая лингвистика открывает удивительный парадокс: эти два слова — ближайшие кровные родственники, выросшие из одного индоевропейского корня.
В нашей повседневной речи живут сотни выражений, подлинный смысл которых давно стерся из памяти. Мы произносим их машинально, даже не подозревая, что цитируем древние технические инструкции, технику безопасности на мануфактурах или правила межевания земель. Слова «попасть впросак» и «городить огород» — яркие памятники ушедшему ремесленному укладу, за которыми стоят реальный человеческий труд, тяжелые ошибки и вековая крестьянская смекалка.
Выражение «работать спустя рукава» мы слышим с детства. Так говорят о небрежности, халтуре, формальном отношении к делу или откровенной лени. Однако в основе этой идиомы лежит не абстрактное осуждение человеческих пороков, а точный, овеществленный в ткани социальный код допетровской Руси.
Вплоть до конца XIII века достижение сорокалетнего возраста для большинства европейских ученых, монахов-переписчиков, ювелиров и граверов означало профессиональную катастрофу. С наступлением естественной возрастной дальнозоркости (пресбиопии) человек неумолимо терял способность разбирать мелкий бисер рукописных строк или выполнять филигранную ручную работу. Накопленный десятилетиями колоссальный опыт и зрелая мудрость оказывались заблокированы физиологией: мыслители были вынуждены диктовать тексты ученикам или вовсе оставлять ученые труды в самом расцвете творческих сил.
