Великую русскую императрицу Екатерину II сравнивали с Клеопатрой и называли «Северной Семирамидой», хотя сама она не считала себя красавицей. Для большинства современников Екатерина II была воплощением абсолютного совершенства. И лишь немногие обращали внимание на то, что ее внешность далека от идеала.
Громадная малышка
Как писал польский историк Казимир Валишевский, в глазах почти всех современников Екатерина II была величественной, грозной и прекрасной. Именно такой, какой, по мнению большинства, должна быть истинная императрица. Многие отмечали ее высокий рост, который позволял ей «выситься над толпой». А между тем, царица была скорее маленькой, и уж никак не могла «возвышаться» над придворными и иностранными гостями. Впрочем, австрийский дипломат Шарль-Жозеф де Линь писал, что маленький рост русской императрицы «как-то не замечаешь» на фоне многочисленных достоинств ее характера.
Французская художница Виже-Лебрён, которой Екатерина отказала в позировании для портрета, упоминала в мемуарах о своем удивлении при первой встрече с императрицей. Екатерина представлялась ей высокой, почти громадной, – такой же, «как и ее слава». Но оказалось, что Екатерина «очень маленького роста». Правда, по наблюдениям Виже-Лебрён, «русская Клеопатра» словно вырастала во время парадных выходов. Она так высоко держала голову и следила за осанкой, что казалась выше своего роста.
Неслучайно английский сентименталист Сэмюэл Ричардсон, которому не было нужды заискивать или льстить царице, описал ее как женщину «выше среднего роста», пропорционально и грациозно сложенную, хотя и склонную к полноте. Екатерина еще в детстве выработала привычку высоко держать голову и сохранила ее на всю жизнь. Благодаря этому, ей удавалось визуально увеличить рост, и тем самым смутить современников.
Загадочные глаза
Не меньшее смущение вызывал цвет глаз императрицы. Одним ее глаза казались карими, другим – синими. Столь полярные мнения примирил французский историк Клод Карломан Рюльер, который в сборнике «Россия XVIII века глазами иностранцев» описал глаза Екатерины как карие с синеватыми отблесками. Французу также показалось, что у русской царицы длинная шея и сильно выдающееся вперед лицо, при этом сама Екатерина «старательно и нарочно» выдвигает голову вперед.
Мужские черты
Клод Рюльер отмечал «орлиный нос» императрицы и несколько большой, «почти двойной» подбородок. Схожие черты находим и на портрете Екатерины, написанном русским художником-портретистом Евграфом Чемесовым. Крупные мужские черты кажутся приятными, но лишенными одухотворенности. По мнению Казимира Валишевского, лицо императрицы получилось на портрете Чемесова «мещански-заурядным», и несмотря на мягкую улыбку, жестоким. А вот самой Екатерине портрет понравился настолько, что она сделала Чемесова личным секретарем.
Сомнения в определении черт Екатерины высказывал англичанин Ричардсон. Он писал, что ее лицо «правильно и приятно», но общее впечатление таково, что нельзя однозначно сказать: мужественное это лицо или «вполне женственное»?
Чрезмерно широкий лоб
Мужские черты лица Екатерины дополнял очень большой лоб, на который невозможно было не обратить внимание. Де Линь в своих «Записках» изобразил 51-летнюю императрицу с «величавым лбом», который «смягчался» приятным взглядом и улыбкой. «Но этот лоб выдает ее всю!» – восклицал мемуарист. Ширина такого лба, по его мнению, указывала на воображение и хорошую память. В столь большом лбе «для всего хватало места». Широкий лоб, по наблюдениям де Линя, дополнял неправильный овал лица с острым, слегка выдающимся вперед подбородком. Художница Виже-Лебрён вторила де Линю, отмечая у императрицы «широкий и очень высокий лоб», на котором лежала «печать гения».
Сама же Екатерина никогда не считала себя слишком уж умной. В мае 1791 года она писала Сенаку де Мейлану, что «встречала много людей, которые гораздо умнее». Екатерине хватало мудрости не пускаться в споры. Она была убеждена, что «каждый всегда остается при своем мнении». Если кто-то «представлял» императрице «идеи несравненно лучшие и более основательные», она «становилась послушной, как ягненок». Несмотря на «природную податливость», она «умела быть упрямой и твердой», если это казалось ей необходимым.
Проблемы со здоровьем
О том, что при всей статности и величественности Екатерина была склонна к полноте, отмечали многие современники. Де Линь, например, писал, что великолепные плечи царицы «стали красивы в ущерб талии». Она, вероятно, была в молодости тонкой, но «в России очень быстро полнеют». Виже-Лебрён более критично отозвалась о фигуре Екатерины II, посчитав ее «очень полной», но с еще весьма красивым лицом.
Французский дипломат граф Сегюр писал, что для сокрытия полноты Екатерина II носила широкие платья с длинными и пышными рукавами, наподобие «старинного русского наряда». Грузность тела императрицы подтверждает и тот факт, что в предсмертном припадке ее не смогли поднять и уложить на кровать. Прислуге пришлось скинуть на пол сафьяновый матрас и на него положить императрицу.
Только самые приближенные знали об истинном состоянии здоровья царицы. С ранних лет она мучилась от сильных мигреней, которые сопровождались коликами. При этом придворным лекарям приходилось чуть ли не силой заставлять Екатерину принимать лекарства. При дворе ходила байка, что из шелковых платков, которыми царица обвязывала на ночь волосы, по утрам «сыпались искры». Наэлектризовывались якобы и царские простыни.
С 1772 года Екатерина читала только в очках. С возрастом ее стали чаще мучить проблемы со слухом. Она неправильно воспринимала силу звука, поэтому царице спокойный разговор мог показаться криком. Когда в 1795 году принцесса Саксен-Кобургская впервые увидела Екатерину, то нелестно назвала ее «ведьмой». Позднее принцесса рассмотрела у царицы «удивительно красивый» цвет лица и нашла ее «олицетворением здоровой и бодрой старости». И это при том, что за границей много говорили о болезнях Екатерины Великой, а самой императрице оставалось жить год.
У каждого человека свое мнение насчет красоты. Одним Екатерина Великая может показаться совершенно непривлекательной, а другим – наоборот. Но мы помним ее не за глаза и за рост, а за то, что она смогла сделать для России. Например, при этой даме у власти границы империи были значительно раздвинуты на запад и юг, была реформирована система государственного управления и в культурном отношении страна вошла в число великих европейских держав.
Сегодня фразой «игра не стоит свеч» мы привычно описываем любое бессмысленное предприятие, хлопоты вокруг которого заведомо превышают потенциальную выгоду. Для современного человека это абстрактная метафора. Однако в XVIII столетии эти слова не содержали в себе ни капли поэзии: за ними стоял сухой бухгалтерский расчет, негласный кодекс карточного этикета и колоссальная стоимость вечернего освещения в европейских и российских дворянских гостиных.
Каждый, кто застал эпоху рукописных писем, бережно хранит в памяти образ белого почтового конверта с сине-красной окантовкой «Авиа» и пунктирной сеткой в левом нижнем углу. Выведение цифр по строгим диагональным точкам шариковой или перьевой ручкой было для многих почти медитативным ритуалом. Однако эта графическая рамка появилась на миллионах конвертов вовсе не ради школьной аккуратности. За ней стояла масштабная логистическая революция, спасшая мировую почтовую систему от неминуемого коллапса.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В современном русском языке фразеологизм «семь пятниц на неделе» используют с легким раздражением или иронией. Так говорят о человеке непостоянном, который легко меняет решения, с легкостью раздает обещания и тут же о них забывает. Однако для наших предков этот оборот звучал куда более строго и даже юридически выверенно. За ним стояла не просто бытовая ветреность, а вполне конкретная экономическая система средневековой Руси, завязанная на торговый календарь и долговые обязательства.
В русском языке немало метких выражений, смысл которых кажется интуитивно понятным, но при детальном рассмотрении ставит в тупик. Яркий тому пример — поговорка «гол как сокол», служащая синонимом крайней нужды и отсутствия какого-либо имущества. Современный человек неизменно представляет себе гордую хищную птицу с роскошным оперением и недоумевает: почему быстрый пернатый охотник внезапно стал олицетворением наготы и нищеты?
Качественное шерстяное пальто или классический пиджак — это всегда серьезная инвестиция в гардероб, рассчитанная на годы безупречной службы. Однако нередко после межсезонного хранения владельцы с удивлением обнаруживают, что безупречная посадка исчезла: на окатах рукавов появились некрасивые бугры, линия плеча просела, а лацканы перестали аккуратно прилегать к груди. В большинстве случаев виновата не ткань и не качество пошива, а незаметный предмет, которому редко уделяют должное внимание, — обычная тонкая вешалка.
Почти каждый, чье детство или юность пришлись на вторую половину XX века, помнит характерный красно-синий или розовато-серый брусок ластика в пенале. В школьных классах из поколения в поколение передавалась непоколебимая легенда: мягкая красная сторона стирает простой карандаш, а жесткая синяя создана специально для шариковых и чернильных ручек. Результат проверки этой гипотезы на практике всегда был одинаковым — истонченная бумага, грязное фиолетовое пятно и зияющая дыра в тетрадном листе.
Выбирая новую чашку для чая или утреннего кофе, мы обычно оцениваем форму ручки, толщину стенок, цвет глазури и приятную тяжесть изделия в руке. Но если перевернуть фабричную керамическую кружку вверх дном, на выступающем нижнем ободке — так называемом кольцевом буртике — нередко можно обнаружить одну или две аккуратные выемки. Многие принимают этот элемент за след от литьевой формы, технологический заусенец или даже случайный скол. На самом деле перед нами изящный образец прикладной физики и промышленной эргономики, решающий сразу несколько скрытых бытовых задач.
Лаконичные серванты, журнальные столы и книжные полки 1960–1970-х годов сегодня переживают настоящий ренессанс. Созданная по канонам советского модернизма мебель привлекает чистыми линиями, устойчивыми ножками и, главное, качественными материалами — массивом березы, бука и натуральным шпоном ценных пород. Однако за десятилетия службы лаковое покрытие неизбежно покрывается паутиной микротрещин, белесыми следами от горячих чашек и теряет былую глубину.
Неделя внутреннего обновления, раскрытия талантов и оттачивания мастерства. Период начинается с возвращения к заброшенным проектам и бережной заботы о себе, проходит через глубокий анализ скрытых процессов и завершается временем яркого созидания с исключительным вниманием к деталям.
В повседневной речи мы легко бросаем фразу «перемывать косточки», когда говорим о досужих сплетнях, пересудах за спиной или придирчивом разборе чужих слабостей. Звучит это выражение привычно, слегка иронично и совершенно метафорически. Однако для наших далеких предков в этих словах не было ни грамма фигуральности: за ними стоял сложный, строгий и мистический погребальный обряд, практиковавшийся веками.
Надевая классический пиджак, блейзер или демисезонное пальто, мы редко задумываемся об анатомии кроя. Вертикальный разрез на спинке — шлица — воспринимается нами как привычная декоративная деталь. Однако в истории портновского искусства нет ни одной случайной строчки: шлица обязана своим рождением не капризам моды, а суровой необходимости военной кавалерии и строгим законам эргономики верховой езды.
Привычный бытовой жест: мы достаем из кошелька металлическую мелочь и подушечками пальцев ощущаем мелкие бороздки на боковой грани. Редко кто задумывается, что этот едва заметный рельеф — в нумизматике называемый гуртом — когда-то спас экономику целой европейской державы от финансового коллапса, а за его появлением стоял один из величайших ученых в истории человечества.
Слово «бабки» в значении наличных денег сегодня воспринимается большинством как просторечный или даже дворовый жаргон, прочно вошедший в обиход в конце прошлого века. Принято считать, что это грубоватое словечко родилось на стихийных рынках девяностых годов. Однако историческая и архивная правда куда глубже и благороднее: этот финансовый фразеологизм возник вовсе не на улицах, а в респектабельных купеческих гильдиях и банковских конторах Российской империи во второй половине XIX столетия.
3 сентября – очередная, на этот раз 81-я, годовщина завершения Второй мировой войны. И хотя точка была поставлена на Дальнем Востоке, главные по масштабам события происходили на Восточном фронте европейского театра военных действий.
Стоило только увидеть добродушие на его лице или услышать неповторимый тембр голоса, как все расплывались в улыбке. Но то, что нравилось зрителю, приносило артисту много страданий. Его улыбка была настоящей маскировкой скрытых комплексов, страхов и сомнений. В его творческой биографии отсутствуют отрицательные персонажи, он не воспринимал зло ни в каком виде.
В современном русском языке слова «врач» и «врать» кажутся абсолютными антиподами. Врач ассоциируется с наукой, точностью, клятвой Гиппократа и спасением жизней, тогда как глагол «врать» несет исключительно негативный оттенок — обманывать, вводить в заблуждение, искажать истину. Однако историческая лингвистика открывает удивительный парадокс: эти два слова — ближайшие кровные родственники, выросшие из одного индоевропейского корня.
В нашей повседневной речи живут сотни выражений, подлинный смысл которых давно стерся из памяти. Мы произносим их машинально, даже не подозревая, что цитируем древние технические инструкции, технику безопасности на мануфактурах или правила межевания земель. Слова «попасть впросак» и «городить огород» — яркие памятники ушедшему ремесленному укладу, за которыми стоят реальный человеческий труд, тяжелые ошибки и вековая крестьянская смекалка.
Выражение «работать спустя рукава» мы слышим с детства. Так говорят о небрежности, халтуре, формальном отношении к делу или откровенной лени. Однако в основе этой идиомы лежит не абстрактное осуждение человеческих пороков, а точный, овеществленный в ткани социальный код допетровской Руси.
Вплоть до конца XIII века достижение сорокалетнего возраста для большинства европейских ученых, монахов-переписчиков, ювелиров и граверов означало профессиональную катастрофу. С наступлением естественной возрастной дальнозоркости (пресбиопии) человек неумолимо терял способность разбирать мелкий бисер рукописных строк или выполнять филигранную ручную работу. Накопленный десятилетиями колоссальный опыт и зрелая мудрость оказывались заблокированы физиологией: мыслители были вынуждены диктовать тексты ученикам или вовсе оставлять ученые труды в самом расцвете творческих сил.
