ЗДРАВСТВУЙТЕ!

НА КАЛЕНДАРЕ
ЧТО ЛЮДИ ЧИТАЮТ?
2022-09-22-04-12-36
Ситуацию с частичной мобилизацией, объявленной Владимиром Путиным, «Собеседник» обсудил с главой Союза комитетов солдатских матерей Валентиной Мельниковой. Она не представляет, как именно будет происходить процесс...
2022-09-01-23-43-31
Мария Пантелеевна Горбачева, мать первого и единственно президента СССР, утверждала, что это именно она виновата в появлении на голове сына родимого пятна. По утверждению Горбачевой, она сама «пометила» своего первенца во время...
2022-08-22-22-32-44
Существует знаменитая фотография 1936 года, на которой присутствует один рабочий, отказавшийся приветствовать Гитлера. Немецкий рабочий по имени Август Ландмессер, жена которого была еврейкой, фактически выступил против всего нацистского Рейха. На этой фотографии все рабочие отдавали нацистское...
2022-09-20-23-57-20
В России решили ужесточить ответственность за преступления, совершенные против военной службы в период мобилизации или военного положения, в военное время. Соответствующий пакет поправок в Уголовный кодекс Госдума приняла сразу во втором и третьем чтениях. О том, какую роль в этом сыграла специальная...
2022-08-24-03-30-25
Иван IV — первый из российских великих князей венчаный на царство, получил прозвище Грозный за свой крутой нрав и вспыльчивость. При всей противоречивости, фигура первого русского царя притягивала внимание не только историков, но и деятелей культуры. При этом, в советском кинематографе и театре к...

Незабываемое прошлое (часть 5)

Александр Табачник   
06 Августа 2022 г.
Изменить размер шрифта

Главы из одноименной книги Александра Табачника.

Незабываемое прошлое (часть 5)

Ранее:

Эти нескучные школьные годы

1 сентября 1944 года, при невероятных бытовых и организационных трудностях, местным властям и героическому учительскому составу балтской русской средней школы № 3 удалось начать новый учебный год.

Все предшествующее лето я наверстывал пропущенную в условиях гетто учебу. Тете Еве и многим родителям школьников, оказавшихся в моем положении, удалось нанять частных учителей для освоения в течение летних месяцев годовых учебных программ. С разрешения районного отдела народного образования мы могли сдать экстерном экзамены за пройденный летом курс учебы и таким образом наверстать один год пропущенных школьных занятий.

Учеба давалась очень тяжело. За годы оккупации мы, отставшие школьники, забыли многое из предыдущих классов. Я до войны успел окончить два класса начальной школы с отличными оценками и похвальными грамотами. Не забыл, конечно, таблицу умножения, хорошо читал и писал, был усидчив и старателен.

Благодаря этому и терпению учителей мне удалось успешно сдать экзамены за третий класс и перепрыгнуть в четвертый.

У нас были прекрасные учителя, о которых расскажу далее, по ходу повествования. А первой из них вспоминается учительница… пения.

Не знаю, кто и зачем придумал для начальных классов обязательные уроки пения… Видимо, из благих побуждений?..

Но для некоторых из нас, учеников четвертого «А» класса, уроки пения были хуже гестаповских пыток… Дело в том, что я и мои ближайшие друзья – уже не раз упомянутый Изя Гойхман, а также Лева Шойхет, совершенно не имели музыкального слуха и, главное, голосовые связки до такой степени были враждебны пению, что никак не поддавались тренировке и обучению.

А учебная программа никому не давала скидок. Учительница пения была неумолима и упорно добивалась от нас хотя бы посредственных отметок. Музыкальные экзекуции выглядели следующим образом.

В качестве задания на дом каждому ученику выдавался текст песни, который надо было выучить наизусть к следующему уроку, то есть через неделю.

На очередном уроке учительница вызывала несколько человек – по журналу – и проверяла задания на дом. Затем она садилась за пианино, играла мелодию песни и предлагала каждому из вызванных спеть эту песню под ее аккомпанемент.

Песни были, как правило, популярные, мелодичные, легко запоминались. Девочки и некоторые мальчики расправлялись с ними, как с семечками…

Но для меня и моих двух друзей эти славные песни были камнем преткновения. Текст песни осваивался без проблем, даже мелодия запоминалась, однако исполнить это в полный голос, перед всем улыбающимся классом, было выше наших сил. Голоса постоянно срывались, некоторые высокие ноты мы вовсе не могли взять и «давали петуха», закашливались и т. д…

А тем временем класс с затаенным дыханием ждал «выступлений» нашего злополучного трио… Дело в том, что с некоторых пор учительница пения, дабы сократить время экзекуции, стала нашу троицу вызывать не поодиночке, а втроем. Согласитесь, что это немного облегчало наше положение, так как коллективная ответственность всегда приятнее индивидуальной…

И мы стали к этому постепенно приспосабливаться, подстраивать друг другу подленькие штучки. После первых музыкальных аккордов, когда учительница произносила «раз-два», вместо дружного, синхронного начала пения вдруг у кого-то из нас троих происходил «фальстарт», то есть вырывался вперед один голос… Это двое из нас, предварительно сговорившись, просто открывали рты, не произнося ни звука, а несчастный третий, под хохот класса, вырывался вперед… Наш же палач, дождавшись, пока класс успокоится, как ни в чем не бывало заставляла повторить все с начала…

Чаще всего всем троим за такие исполнения ставилась двойка, но иногда уязвленное наше самолюбие совершало подвиг, и мы все дружно получали «трояки»...

Зима 1944–1945 гг. для школы была тяжелым испытанием. Котельная не работала из-за отсутствия топлива, в классах стояла минусовая температура, чернила в чернильницах замерзали, а мы их отогревали своим дыханием. Сами же сидели за партами в верхней одежде, но зябли, а ноги застывали…

Летом 1945 года я и ряд моих сверстников повторили «фокус» 1944 года, пройдя за два месяца курс учебы пятого класса, и уже 1 сентября 1945 года я начал учиться в шестом классе. Учился на хорошо и отлично. Однако пробелы в моем образовании, получившиеся из-за летнего сжатия программы пятого класса, дали себя знать: я плохо изучил ботанику, не пристрастился к изучению жизни растений и, к сожалению, до сих пор барахтаюсь в этом разделе естествознания…

Первые послевоенные годы, особенно 1947 год, почти для всех балтян, да и жителей большинства областей Украины, оказались новым испытанием на живучесть. В том году разразилась страшная засуха. Почти всю весну и половину лета не было дождей, солнце палило нещадно, а температура в тени доходила в отдельные дни до 45 градусов по Цельсию. Помню, как на главной улице города под прямыми солнечными лучами асфальт с тротуаров в некоторых местах, словно вулканическая лава, сползал в кюветы…

Неурожай зерновых на полях был катастрофическим. Хлеб и другие продукты получали по карточкам, и их не хватало для нормального питания. Ели что попало. Как и в войну, делали лепешки из отрубей с добавлением «макухи», то есть отходов после отжима подсолнечных семечек, а также древесных опилок и молотой соломы, жевали разную траву, а картофель варили и ели без ошкуривания.

Вместо сахара, как и при оккупации, служил сахарин. Потеря продуктовых карточек была настоящим горем. Нас, юношей 15–17-летнего возраста, военкомат перевел в разряд так называемых допризывников и направил в колхозы для уборки скудного урожая. Помню, как выглядело житное поле: островки низкой ржи чередовались с плешинами выжженной земли. Мы косили рожь серпами – под самый корень, а девушки-школьницы вязали снопы. Потом мы вместе с учителями ходили собирать колоски, а колхозные бригадиры проверяли, как убрано поле – не оставлено ли чего на нем…

В то памятное лето я загорел на полевых работах до такой степени, что мог вполне сойти за африканца. Но спина все-таки перебрала солнечных лучей сверх допустимого и вся покрылась большими волдырями. Врач поставил диагноз – перегрев организма, солнечный удар. Несколько дней я лежал на груди, температура тела доходила до 40 градусов. Тетя меня еле выходила…

Цены на базаре были страшенные. При тетиной зарплате в 300 рублей большая двухкилограммовая буханка ржаного хлеба стоила 150 рублей!.. Малоимущие, к которым и мы относились, все, что было дома мало-мальски ценного, меняли на хлеб.

Еще в 1945 году из побежденной Германии в Балту вернулись мои две двоюродные тети – урожденные Винер (Сарра, переделавшая имя на Зою, и Фаина).

Они демобилизовались обе в чине капитана. Обе служили в медсанбатах, увешаны были орденами и медалями. Зоя была не замужем, Фаня – замужняя. (Это ее мать Роза и дочь Розина жили вместе с нами в гетто и умерли от тифа).

Тетя Фаина привезла мне в подарок фотоаппарат – зеркальную камеру «Кодак» – это чудо фототехники того времени. Я долго ждал подходящей поры, когда этот аппарат можно было пустить в ход, так как трудно было достать фотоматериалы и фотопринадлежности. Но наконец это мне удалось, и я успел сделать в начале лета 1947 года несколько фотографий моих друзей, а они запечатлели меня, шестнадцатилетнего, на турнике, а также с двухпудовой гирей в руке. Эти снимки сохранились до сих пор… Я был, пожалуй, единственным среди моих сверстников в школе счастливым обладателем такой импортной техники.

И вот такую замечательную вещь пришлось на базаре выменять за… одну буханку хлеба! Вот как голодно было тогда!

Но, слава богу, и это испытание мы выдержали. Жизнь продолжалась!

Ура! Я – комсомолец!

Совершенно случайно мне в руки попал очень интересный документ с грифом Министерства обороны Союза ССР: «Личное дело ст. лейтенанта Табачника Александра Давидовича».

Этому документу в 2004 году исполнилось ровно 50 лет. Начато было личное дело военной кафедрой института, в котором я учился с 1950 по 1955 год, а закончено и закрыто – за ненадобностью, по достижении мною пенсионного возраста.

В этом деле 27 листов, которые бесстрастно зафиксировали многие важные даты моей биографии, в том числе и дату вступления в комсомол.

Произошло это 18 ноября 1947 года.

В актовом зале нашей средней школы состоялось комсомольское собрание, на котором рассматривалось мое заявление с просьбой «принять меня в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодежи». Сейчас на такое событие можно взирать с усмешкой, но тогда это было знаменательным явлением в жизни большинства молодых советских людей.

Собрание было бурным. Присутствовало на нем, кажется, человек 80–100. Мне пришлось рассказать, как это было положено, свою биографию, обозначить свое отношение к репрессированию моих родителей, честно и правдиво признаться в своем образе жизни на «временно оккупированной немецко-румынскими войсками советской территории»…

Чем подробнее и честнее я рассказывал, тем больше возникало вопросов и сомнений в моей искренности. Были даже такие вопросы: «Не пособничал ли ты оккупантам?». Хорошо еще, что у меня хватило ума не рассказать о родах, которые моя тетя принимала у жены власовского офицера!..

Самыми трудными все же были вопросы об отношении к репрессиям родителей. Это были очень болезненные вопросы. Отмежеваться от родителей публично не позволяла совесть. Да и приставшая ко мне в школе от недоброжелателей кличка Троцкист, очень обидная, не позволяла этого сделать. На эту кличку я всегда бурно реагировал и давал обидчику сдачу. Правда, и мне при этом нередко доставалось…

Я считал, что мои родители ни в чем не виноваты, об этом мне твердили с детства все мои родственники, особенно тетя Ева, втихаря поносившая Сталина («…изверг он!»). Но и советской власти и партии я свято верил – эту верноподданность нам вдалбливали днем и ночью, в школе и на улице, в книгах и газетах, по радио и на митингах. Такая раздвоенность много лет разъедала мою душу, да и не только мою. Я не мог, тогда своим детским, а позднее юношеским умом проникнуть в эту тайну жестокости и лицемерия власти, отнявшей у сотен тысяч детей их ни в чем не повинных родителей…

Поэтому на собрании я честно отвечал, что родителей своих врагами народа не считаю, а их арест – это недоразумение, в котором наша партия и советская власть рано или поздно разберутся. Я оказался прав: они действительно разобрались, реабилитировали их, но слишком поздно – после их казни…

Такой ответ многим комсомольцам очень не понравился, и закипели страсти.

Я сидел в зале, взволнованный, и ждал своей участи – голосования.

Значительным большинством голосов меня приняли в комсомол! Но противники такого решения не унимались и подали протест в райком комсомола. Через несколько дней меня вызвали в райком, и экзамен на благонадежность был продолжен. Хорошо, что большинство членов бюро райкома оказалось здравомыслящими людьми, которые меня внимательно слушали, знали о моем примерном поведении на уборке урожая, выслушали также мнение директора школы и учителей. И я стал комсомольцем…