ЗДРАВСТВУЙТЕ!

НА КАЛЕНДАРЕ
ЧТО ЛЮДИ ЧИТАЮТ?
2024-01-26-11-03-03
Спорт – в массы! Был такой популярный лозунг в советское время. И не только лозунг, но и действие, различные программы.
2024-01-26-10-02-46
Аркадий Петрович Гайдар – советский детский писатель, сценарист и прозаик, журналист, военный корреспондент. Участник Гражданской и Великой Отечественной войн. Классик детской литературы, известный главным образом рассказами и повестями об искренней дружбе и боевом товариществе. Он создал самые светлые...
-i-
Чуть больше месяца остается до выборов президента России. Это очень маленький срок для агитации за каждого кандидата, тем более, что только Владимир Путин хорошо известен населению страны, остальные редко появлялись на страницах газет и на телевизионном...
2024-02-02-04-15-51
2 февраля 2024 года Валерию Павловичу Чкалову, герою Советского Союза и кумиру миллионов, исполнилось 120 лет со дня рождения.
2024-02-02-06-43-20
Над моим пространством витает ночь, хороводят звёзды вокруг ковша, на экране строчка – «удалено»… И слепым кутёнком скулит душа. Почему нескладно сложился паззл, не найду ответа, себя виню: что имеем – не привлекает нас, нет чего-то – тут же «ценю… храню…». Мне б нажать «escape», отменить «delete», и...

Осенний светлый день (главы из книги)

Изменить размер шрифта

Альберт Семёнович Гурулёв прожил 89 лет (28.09.1934 – 24.12.2023), из них семь десятилетий в Иркутске. Достойно прожил – как по годам, так и по своим творческим и общественным деяниям: написал замечательные романы, повести и рассказы, в начале 80­х был главным редактором журнала «Сибирь», в 2012­2015 гг., восьмидесятилетним, заведовал там же отделом прозы, а затем входил в совет журнала и написал книгу воспоминаний о Валентине Распутине (издана в 2017 г.), дружба его с которым длилась более шестидесяти лет.

Осенний светлый день (главы из книги)

Станислав Китайский характеризовал его так: «Альберт Гурулёв писатель с пронзительно-тонким мировосприятием, владеющий искусством точной поэтической передачи своих чувств, простыми, привычными словами, которые вдруг становятся совсем и не привычными словами, и не простыми. Это уже не ремесло, это – искусство».

Листопад

Сквозь тягучую утреннюю полудрёму за стенками палатки слышно жестяное шуршание. Оно однообразно и беспрерывно, не затихает и не усиливается. Звук этот новый – не приходилось вроде такого слышать. Быть может, ветер шумит вот так по-особому? Да нет, не ветер. Нет ветра совсем. Тихо. И тишина какая-то застойная, глухая – не вздохнёт ветер, не зашумят деревья, не ударит волна о близкий берег – и в этой тишине беспрерывное жестяное шуршание.

В тайге, в лесу любой непонятный звук требует немедленного опознания, иначе тревожное беспокойство заполнит и будет долго томить душу. Что это? зачем этот звук? что он несёт с собой? И даже знакомое и приятное тебе место, где сегодня стоит твоя палатка и где сегодня твой дом, будет уже казаться враждебным, и до тех пор, пока непонятное не станет понятным.

Валентин ещё спит, утром он вообще спать горазд, и никакие звуки его пока не интересуют.

Я отбросил полог палатки, и в глаза хлынул белый свет.

А ночь-то сегодня холодная была. На брёвнах, лежащих у берега, льдистая, в солнечных искрах, сверкающая изморозь. На траве – морозный белый налёт. И на ощупь трава жёсткая, промёрзшая. Пожалуй, это первый такой крепкий заморозок.

А непрерывный шорох, шуршание – ещё громче, ближе. Вначале кажется, что шуршание идёт как будто из одного места, и даже замечаешь неясное движение среди деревьев, но только вот никак не можешь определить, где же это шуршит и движется. И тут же слышишь, что шорох доносится из другого места – справа и слева – и там тоже заметно движение.

Глаза привыкли к свету и стало видно, что движение по всему молодому берёзовому лесу, окружившему палатку, и стало слышно, что шумит весь лес – идёт листопад. Листья падают при полном безветрии, падают почти отвесно, лишь плавно покачиваясь среди ветвей. Полное безветрие, а листья падают, падают на сухую, в инее траву.

На берёзах ещё немало зелени, но уже больше жёлтого. Воздух сегодня сквозно прозрачен, каким он бывает только осенними утрами, и дальние сопки и хребты словно приблизились. Ещё днями назад лесистые сопки в той стороне, куда уходит речка Тангуйка, были далёкими, тёмными и загадочными. Там, над сопками, часто собирались угрюмые тучи, из того угла приходила непогода и туда, за сопки, скрывалось солнце. А сейчас сопки в ярких жёлтых проплешинах, словно в солнечных зайчиках, и угрюмый угол как-то разом повеселел, стал понятным и по-домашнему простым. Скорее всего там, на склонах, берёзовые рощи. Они пожелтели, стали прозрачными. Сейчас, видимо, и там жестяной шорох стоит по всему лесу, и падают листья. Жёлтые листья не в силах уже держаться на ветке, сламываются и с торжественной грустью падают на умершую, покрытую белой изморозью траву.

Белёсое малокровное солнце поднялось уже довольно высоко, но у него не хватает сил быстро согреть осстывшую за ночь землю. Начинался тихий осенний день. Вот в такой осенний день и сам бываешь умиротворённым, тихим и грустным. И ничего тебе уже большего не надо, кроме того, что у тебя уже есть.

На море, против нашего табора, плот – громадное скопище брёвен, окружённое связкой из тех же брёвен и канатов. А впереди прилепился маленький буксир, совсем игрушечный рядом с громадностью плота. И даже буксир сегодня кажется вялым, сонным, чем-то напоминающим уставшую от жизни осеннюю муху. Хотя – сегодня просто день такой, день, когда красное лето тихо угасает. И летом по водохранилищу в сторону Братска шли теплоходы и тащили за собой необъятные плоты. Продвигались они тоже медленно, чуть заметно для глаза, но летом они напоминали упорных муравьёв, взявших на себя непосильную ношу, но каким-то чудом справляющихся с этой ношей.

Солнце, хоть и слабое – смотреть на него, вспомнив детство, можно во все глаза, и глазам не так уж будет больно, – а всё ж таки греет, и белая изморозь постепенно уползла в глубокую тень. И шорох падающих листьев уже не такой жестяной – отогрелись, отмякли трава и листья.

«…мадам, уже па-а-дают листья…», – где-то в глубине души пропел знакомый голос.

Верно, чего уж там, падают.

«…уже падают листья…»

«…падают листья…»

Быстро всё же, незаметно прошло-прокатилось лето.

«…я к вам никогда не при-и-ду-у…»

«…никогда, никогда, никогда… не при-и-ду-у…»

И крепко, до боли сжалось сердце. Но тут же отпустило, и ничего не осталось, кроме тихой и грустной умиротворённости.

Когда я вернулся на табор, Валентин уже проснулся и спокойный, как Будда, сидел у входа в палатку.

– Слышишь, как падают листья? – спросил он меня.

– Слышу, – ответил я.

Мы сварили чай на нежарком костре и потом долго, без утренней спешки пили чай и смотрели на проплывающие лёгкие облака, на лес, на воду, и было хорошо вот так смотреть и никуда не спешить. Мы провели тихий день, поздно вечером снова разожгли костёр и в светлой лени лежали около огня…

И было спокойно и тихо.

И в этой тишине вдруг поплыл низкий трубный звук. Звук плыл густой волной, плыл над освещёнными луной лесистыми хребтами, над чёрной водой, усыпанной отражениями звёзд. Кричал изюбрь.

Сентябрь – время изюбриного гона, удалое время боёв за право продолжить жизнь рода, время самое счастливое в изюбриной жизни. Я знал, зачем кричит изюбрь – он зовёт на бой – и, быть может, потому в этом рёве так легко угадывались, слышались торжество, ярость, мощь и жажда жизни.

Гулко заколотилось сердце крепкими частыми толчками.

Валентин торопливо вытащил из палатки ружьё, переломил его и приставил стволы к губам. Он глубоко, всей грудью вздохнул – напряглось лицо, напряглась шея, вздулись на шее шнуры вен – и ружьё закричало по-изюбриному. Валентин держал стволы вниз, и звук тяжело катился по земле, но вот стволы плавно пошли вверх, и звук оторвался от земли и поплыл в прозрачном лунном свете. Казалось, Валентин трубит негромко, но, когда он замолк, эхо долго ещё стонало в хребтах.

Изюбрь затрубил снова. Он принял вызов и сейчас, конечно, ломится сквозь чащу навстречу сопернику.

– Здорово, а? – голос Валентина вздрагивает от напряжения и радости.

Изюбрь снова затрубил, уже с другого места, ближе к нам, но, не получив ответа, требовательно и яро повторил свой вызов.

– Ах какой молодец, – приплясывал Валентин у костра. – Нет, ты послушай, послушай, какой молодец. Это как же так – и подраться ему не с кем?!

Но вот с далёкого тёмного хребта ревуну ответил другой изюбрь, и бойцы пошли навстречу друг другу…

Ночь была холодной, и утром шорох падающих листьев стал ещё громче. Но было хорошо и радостно в этом светлом, расцвеченном яркими красками, полном горячей жизни осеннем лесу.

Ель

Настасье уж какой день неможется. Сегодня прибегала фельдшерица Валя, градусник ставила, расспрашивала, что где болит. Дала горьких порошков. «Пейте, – говорит, – тётка Настасья. А я к вам ещё загляну».

А потом заходил Петрован.

Петрован с бригадой напротив Настасьиного дома новый сруб зуевскому зятю ставит.

– Дай, тётка, стаканчик. Вишь ты, какое дело, матку положили. А без этого нельзя, порядок такой.

Щёлкнул гулко по бурой шее.

– Сам возьми. Во-о-н там в кути, – кивнула на ситцевую занавеску.

Уже в дверях плотник участливо спросил:

– Приболела, што ль? Вид у тебя плохой…

– Хвораю.

– Продуло, видно…

– Может, и продуло… Вроде ничего не болит, а худо…

Он сочувственно вздыхает, глядит мимо хозяйки. В тяжёлых рамках оконных косяков видны высвеченная солнцем ель, весёлый черёмушник. Ель особенно славная: сытая, холёная. Новогодняя. Под мохнатыми раскрылками ели лесной покой.

Петрован потоптался у порога, сказал значительно:

– Ель, видно, это.

Скучно в доме.

Настасья оделась потеплей, выбралась за ворота на лавочку.

Добрая изба у зуевского зятя будет. Рубят её из брёвен смолевых, жёлтых, солнечных. Машет Петрован блестящим топором, гонит по бревну широкую, как ломоть масла, стружку.

И у неё, Настасьи, хороший дом. Ставили его ещё до войны, после той зимы, когда Алексей на удивление всей деревне с охоты пришёл с большим фартом.

Тогда же и привезли в палисадник черёмуховые кусты и ель. Нет ни у кого такой ели.

Изба Настасьи крайняя в улице. Прямо за двором начинаются заросли колючей боярки, шиповника. Дальше – крутой угор и река. Её дальний размытый берег видно отсюда, с лавочки.

А за Леной – темень тайги.

Сидит Настасья, слушает, как река играет, как вяжется к ели ветер, как стучат топорами Петровановы парни. Слушает свою болезнь.

– Ну, как, тётка, не лучше?

– Это ты, Валя?.. Чего уж там…

– А дядя Алексей-то ваш где?

– Известно где… Сухари в зимовьюшку повёз. До снега, говорит, надо. Да корья для крыши надрать… Видно, прохудилась.

– Что прохудилось?

– Да крыша, говорю…

Валя роется в большой, как у городских модниц, сумке, выставляет на стол пузырьки, пакетики.

— Я тут ещё лекарств принесла. Помогут эти обязательно.

— Ну их к ляду. Вот чернички попью да брусничного листа… Пройде-е-ет.

Большой трёхцветный кот тяжело спрыгнул с печи, потерся о Валины ноги.

– Ах ты, пьяница… Это он валерьянку, тётка, учуял…

– Любит, зараза.

Дверь скрипнула, кот недовольно метнулся на печь, вошёл Петрован.

– Я опять за вчерашним, за стаканчиком.

– Вижу я. Там же возьми.

Петрован держит заскорузлыми твёрдыми пальцами прозрачный стакан, покашливает, лезет за папиросами.

Когда Валя ушла, плотник присел на скрипучий табурет.

– Чего фельдшерица говорит?

– Порошки вот оставила…

Обычно развесёлое лицо Петрована строго.

– Я вот что скажу… Ель это сосёт тебя…

– Да уж и не знаю.

– У дома ель нельзя держать. Примета такая. Верно. Срубить её надо. И полегчает.

– Слышала я, да не верится.

– Ну так я срублю. Первое дело.

Молчит Настасья.

Высоко подняв щетинистый подбородок, Петрован ходил вокруг ели.

– Хороша лесина. Хоть на лодку, хоть…

И вынув из-за опояски топор, стал обламывать нижние ветки.

Отступил на шаг, махнул топором, крикнул весело:

– А ну, нар-р-род, разойдись.

Сгрудившиеся у палисадника ребятишки прыснули к заплотам.

– Хак!.. Хак!.. – вторя топору, резко выдыхал плотник.

Острая вершина вздрогнула, потом качнулась, черкнула по белым облакам, и ель плашмя рухнула в пыль дороги.

– Во топор, – восхитился Петрован. – А я его уж сколь не точил.

«Ох ты, как тихо, – мается Настасья от окна к окну. – Пустыня чисто».

А прошлой ночью несколько раз вставала с деревянной кровати, шарила на стене выключатель. Пила воду. Будто потеряла что.

Вышла на улицу. Который раз. Постояла. Шепчет:

– Дом-то как голый. Пустыня чисто.

Петрован со сруба кричит:

– Ну как, тётка, лучше?

Махнула рукой. Не ответила. Иди к лешему...

Выкатила из-под амбара тележку, взяла лопату с подгорелым чернем и не спеша пошла в сторону Тёплого ключа, где растёт ельник.

Дорогой она часто останавливается, отдыхает.

Поправляет выбившиеся из-под цветастого платка волосы, смотрит на свой дом. Дом ей кажется больным, старым, обиженным.

– Ничего, – шепчет, – ещё лучше посадим ёлку. На Тёплом их пропасть…

В лесу Настасья долго ходит по жухлой траве, трогает колючие лапы ёлочек и никак не находит такой же, как увезли они с Алексеем в те далёкие годы.

Еле приплелась домой. Тележку в лесу оставила. Думает – завтра пойду, ёлку беспременно пригляжу… А сейчас полежать надо…

…Вечером из конторы Валя-фельдшерица в соседнее село, в больницу звонит.

– Марья Андреевна… Да Валя это… – голос её плачет. – Больной худо моей. Что? Ну да! Приезжайте, скорее…

А Настасья… Настасья снова в лесу. Ель выбирает. Вместе с Алексеем. Алексей в мягких ичигах, красной рубашке, молодой и улыбчивый. Настасья тоже молода. Но чудное дело: идёт она, а трава под её шагами не мнётся.

  • Расскажите об этом своим друзьям!