ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Жаворонки

Валерий НЕФЕДЬЕВ   
06 Июля 2017 г.
Изменить размер шрифта

 

Валерий Ефимович родился 1 июля 1942 года в селе Новая Ида Боханского района Иркутской области. С детства мечтал стать художником, окончил художественно­графический факультет Красноярского педагогического института. Работал кузнецом (откуда это пошло – можно прочитать в его рассказе «Кузнецы»), учителем рисования и черчения, а с 1992 по 2000 годы – художником­реставратором в архитектурно­этнографическом музее «Тальцы».

Увлечение стариной тоже родом из «вещего детства» – так называется небольшая автобиографическая повесть, которая заканчивается замечательными словами: «Человек не должен забывать, что живёт в мироздании Бога и что сам творение божеское, созданное по его подобию, а значит, и должен творить, вдыхая во всё, к чему бы ни прикасались его руки, жизнь, душу, тепло, от которых вещь, казалось бы, чисто хозяйственного назначения, становилась бы художеством, дополняя собой бесконечный ряд естественно природных явления и обнаруживая при этом четвёртое измерение своего создателя – глубину». Цитата эта и фрагмент повести в миниатюрах «Жаворонки» взяты из книги «Ледогон», вышедшей и удостоенной губернаторской премии в 2004 году. В.Е. Нефедьев – член Союза писателей России.

Трудное солнце

Утро. Солнце показалось из-за окоёма жухлым краешком, как бы припорошённым снежком, и не успело полностью вылезти, как откуда ни возьмись тучки – и скрыли его. Но вскоре на месте восхода встал розовый столб, подняв на себе одну из туч. Ещё немного, и весь восток застолбило, заполосатило, кое-где проглянули синенькие полянки, тучи изредились, и солнце показалось вновь в виде бледного усталого пятна. Так захотелось помочь ему окончательно пробиться к земле, засиять в полную силу, что я не мог оторваться от окна. Может, и помог, потому что через полчаса все полосы туч отяжелели, сплотились в одну и осели, всё кругом засверкало под весёлыми лучами. Солнце очень было довольно, и мне весь день было приятно.

Что есть душа

Пожив несколько месяцев один на один с природой, я почувствовал, что вся сущность человеческая, всё содержание его сердца, головы, крови – цвет и теплота крови, все движения тела и мысли, дыхание уст его, зрение, слух – всё есть в ней, в природе, в растениях, деревьях, животных, птицах, только в ней во всём рассеяно по крупицам, в то время как в нас сконцентрировано, что и есть наша душа. Всем видом своим, движением, ростом, светом и цветом природа с детства определёнными образом формирует нашу душу, учит преодолевать трудности, жить творчески, уподобляясь её творческому началу: от первобытной эмоции – к осознанному желанию, от желания – к слову, от слова – к действию.

Летят птицы

Всю ночь морским прибоем шумел в берёзах ветер, устрашающими порывами заставлял свистеть все щели моей избушки, а печную трубу – выть по-волчьи.

Утром опять кругом лежал тонкий слой снега. Над байкальской стороной всходило несмелое солнце. И этот день выдался холодным и неуютным: северо-западный ветер сменился на юго-восточный и, хотя небо очистилось от облаков, дуя со льда водохранилища, а может, с самого священного моря, дышал он самой что ни на есть вечной мерзлотой.

Вечером вызвездило: Стожары и Кичиги взошли заметно позднее, путь их стал короче, стояние ниже, Большая Медведица рано поднималась на задние лапы. С востока и севера появились какие-то новые звёзды в одиночку и группами, но особенно значительных фигур среди них нельзя было отметить – выходило, что только наше зимнее небо и способно на радость и пользу людям объединить звёзды в семьи ярчайших маяков. Одна Вега – падающая птица, ходившая зимой низко над горизонтом, как бы на границе чужих стран, поднялась выше и летела теперь уже над нашей землёй, трепыхая электрическими лучами, как жаворонок крыльями.

Я ждал хорошего дня.

...И он пришёл, выдался на славу! В нём явилось всё, что надо пробуждающейся природе: на берёзах и кустарниках сразу взялись набухать почки, прилетела первая плешка – она, чиликая, бегала по тёплым доскам пристани, то и дело останавливая взгляд на серой ледяной пустыне водохранилища и беспрерывно помахивая длинным хвостиком, как бы поторапливая наступление ледогона, – это была та самая плешка, что оставила мне осенью на прощание подарок, я узнал её, потому что, не боясь меня, она снова вспорхнула на палубу моего «Бабра», обмерила её весёлыми шажками и юркнула в люк.

В самой гуще черёмухи не умолкая напиликивали свои песни синицы, тоже что-то торопили или к чему-то торопливо призывали. Вдруг за рощей, куда начало склоняться развеселившееся от удачной работы солнце, послышалось не то курлыкание, не то прерывистое гоготание. «Не гуси ли?! – удивился я. – Рановато, даже озерца наши ещё во льду».

Спустя примерно час за моей спиной снова раздалось «га­га­га» – большая серая птица быстро, целеустремлённо летела невысоко над заливом, вдоль нашего берега, размеренно, но податливо махая мощными узкими крыльями и слегка поворачивая из стороны в сторону белую голову на короткой шее – не гусь. И я вспомнил эту одинокую птицу: прошлой осенью, уже выпал снег, а залив наполовину замёрз, она так же одиноко, гортанно крича, словно зовя кого-то, пролетала мимо моего обледеневшего «Бабра». Чайка, она искала своего друга, свою весну.

Ужели

Ночь была тёплая и тёмная. Звёзд совсем мало, в основном в зените и по склону неба к Байкалу, и то реденькие, блеклые. Утром осиянно светло, бодро, ветерок со льда, местный. Солнце встало короткое, но восток весь залило половодьем мерцающего непобедимого света. И вновь проглянули за Байкалом горы, зазвучали той же чистой вещей синью.

Вокруг избушки опять расхаживали осмелевшие вороны, скрадывая собачий корм, и звонко пела на ближней берёзе какая-то маленькая птичка: «пили­пили», «пили­пили». Воробьи притихли.

После обеда пошёл к своей лодке. Вожусь около неё, и вдруг меня что-то стало отвлекать, будто кто звал меня или разговаривал со мной радостной скороговоркой, делясь чем-то хорошим, родным. Я застыл, ещё не сознавая, кто это. Прислушался, голова сама собой вскинулась кверху. Небо в высокой слепящей мгле, глаза, блуждая в ней, слезятся – никого, но слышно, радость льётся оттуда. «Жаворонок?! Ужели?! А я совсем не готов, не знаю, чем и встречать». И так захотелось чем-то отметить этот день, чем-то выделить его из всего ряда обычных дней, застолбить его как своё открытие и как всяким открытием поделиться с кем-нибудь!

– Мотька! – позвал я, чуть не плача, свою любимую собаку. – Слышишь, какой гость-то к нам прилетел? Чуешь ли? Эх ты. Ничего не чуешь, дурочка. Ничего не понимаешь, – наговаривал я, трепля собаку за шиворот, щекоча ей пузо, тряся лапы и показывая рукой на небо.

Мотька лишь повизгивала и водила глазами за моей рукой, понимая лишь то, что мне весело, что я к ней с добром.

– И на том спасибо, – сказал я и пошёл в избушку заварить свеженького чайку.

А песня жаворонка была ещё сыровата, не во всю силу и с перерывами, как этот застенчивый день.

На вахту

Жаворонки прилетели. Благодаря им охотнее хожу на дежурство: теперь они – мои вдохновители и врачеватели. Хожу всё ещё напрямую, по льду Чертугеевского залива, сегодня, должно быть, в последний раз: лёд уже впитал в себя весь стаявший и сбежавший с берегов снег, уже проеден насквозь солнцем, ноздреватый, сухой, кажется, не тает, а только испаряется. Лишь на месте моей зимней тропы осталась плотная гладкая корка – она извилистой зеленоватой нитью перебегает залив и утыкается в противоположный берег, как бы пристёгиваясь к опушке первого на моём пути берёзового лесика.

Теперь тропа не обязательна: можно пересечь залив с закрытыми глазами, ноги сами несут – чистый стол без скатерти.

Зато, когда перейдёшь и направишься по косогору вдоль берёзовой опушки, будешь вязнуть в глине, перепрыгивать с кочки на кочку, на ногах по полпуда грязи, потащишься, как декабрист в кандалах, пока на самой вершине холма, срезанного экскаваторами, не выйдешь на полевую дорогу. И всё это время, с версту примерно, будешь тащить за собой не только глину, не только полупустой тощий рюкзачишко со скудной снедью, но и городскую грязь, приобретённую от неумения приспосабливаться, как говорят, учёные, адаптироваться.

Даже наверху, оббив с обуток глину, не сразу делается легче, только когда откроется взгляду пашня и наша Ангара, воды её чистые, широкие, накопленные плотиной, а главное, байкальские горы под снежными шапками, видимые даже отсюда, за сто километров, почувствуешь возвращение сил и уловишь в себе какую-то новую струнку, отдалённо и глубоко где-то в тебе звенящую наперекор мыслям.

Силы прибывают, хоть небо пасмурно, а со льда залива тянет стынью, внутри очищается, появляются какие-то вспышки света, и вот уже невозможно находиться в подавленном настроении, ворошить в голове разный хлам – всё это перебивается потоками трели, переливов, посвистов, щёлканья, бульканья, целым водопадом божественного эликсира – жаворонки!

И ты стряхиваешь с себя остатки грязной налипи, поднимаешь голову, готовый идти напрямую и дальше, через колдобины и руины карьера даже с закрытыми глазами, находя дорогу прозревшим сердцем.

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам

Тэги: