ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

В Кедраче (из книги «Живи, тайга»)

Василий Гинкулов   
07 Марта 2019 г.
Изменить размер шрифта

 

В.В. Гинкулов родился 10 февраля 1929 года в селе Тунка Бурятской АССР. Окончил в 1952 г. Историко-филологический факультет Иркутского педагогического института. Четыре года работал в школе преподавателем русского языка и литературы. Затем перепробовал немало рабочих профессий: был арматурщиком, кочегаром, электро­сварщиком, слесарем. Всерьёз литературным творчеством занялся в 35 лет, и через десять лет вышла первая книжка рассказов и очерков «Глухариные хитрости»...

0703 9 1 

Василий Владимирович Гинкулов

...По южному склону Камчадала, по бесснежью и мелколесью, по осыпям мы, можно сказать, бегом сбежали, а в распадке лежал снег. Вначале он не сдерживал заметно нашего продвижения, но на северной покоти соседней горы чем круче склон, тем глубже становился снег. Чтобы не набрать в сапоги снегу, пришлось штанины выпустить поверх голенищ... С ветки упавшего прошлой осенью кедра соболятами из гнезда выглядывает озимь – три шишечки величиной с голубиное яйцо. Кедры здесь из-за ветров и холодов растут не столько вверх, сколько вширь и похожи на стога очень зелёного сена. Под одним валяется обломленная макушка: мишкина работа. Местами снег действительно по пояс. Он тяжёлый, сыпучий, крупинчатый. Сели отдохнуть на валежину. Петька свистит в пустую гильзу. У него отцово ружьё «Зауэр» 16­го калибра. К нам по сугробу, смешно горбатясь, бежит бурундук. Метрах в трёх остановился, шарахнулся назад. Петька говорит, что ему удавалось заманивать бурундука себе на колено. Врёт, наверное, как все охотники.

Подъём кончается, проталины всё просторнее. Снег кое-где забрызган ягодами рябины. Много брусники, на иной кочке красно. Лакомимся. Брусника сейчас необычайно вкусна, нежна, сладко-кислый простуженный сок течёт по пальцам и губам. Черника же высохла, выветрила на нет. Подбираем кедровые шишки, грызём орехи. Сдобные ядра в золотистой плёнке напоминают о сытной кедровой сбоине и чудеснейшем ореховом масле, изготовлявшемся у нас дома в давние годы: после ужина мать ставит на стол большую миску распаренных орехов, всей семьёй рассаживаемся вокруг и с азартом, наперегонки принимаемся щёлкать, тут не слукавишь, не полакомишься. От лузги бьёт густой дух мохнатого заматерелого кедрача, а от ядрышек тянет нежным ароматом таёжного растительного молока. Вытопленное в вольном жару русской печи кедровое масло употреблялось для праздничной стряпни, а рассыпчатую толчёную сбоину поедали как самое изысканное лакомство.

...Южная сторона хребта была пологая и, видимо, очень широкая, всё выше деревья, всё ядрёней и завиднее кедровый бор, молодой, промысловый, где-то столетнего возраста; с двухсотлетним-то или трёхсотлетним кедрачом, так называемым дубняком, не поспоришь, никаким колотом не проймёшь: шишек сидит на вершине и ветвях черным-черно, целый мешок на одном дереве, лупишь – а с него только отжившие жёлтые иголки сыплются. Снегу не было. Шишки попадались редко. Солнце садилось, холодало.

– Не заблудились ли мы, Петя? Где твоё зимовье-то?

– Где тут блудить? Здесь мы с батей прошлой осенью шесть кулей чистого ореха взяли. Вот колот, видите, возможно, даже наш. Знакомые места, знакомые, я вам говорю.

Бор без валежника, без подлеска, чисто кедровый бор, шишкарям много ходить не надо, знай колоти, с каждого дерева шишка посыплется-повалится, стаей белок на тебя с вершины ринется, «ток-ток-ток-ток-ток» по стволу гулко выговаривая; колотушку можно и не сбагривать с верхотуры, где она колоколом гудит, не опускать на плечо для перетаски, лишь передвинь на каких-нибудь два-три метра черень – и снова бей в звонкую грудь очередного хвойного исполина, только вверх без нужды не засматривайся, не то получишь волдырь-синяк на лбу.

Завлекателен до азарта, до страсти кедровый промысел, но немыслим без крепких рук и недюжинного здоровья. Из Чернова в августе, задолго до шишкобоя, приезжают партиями тамошние шахтёры-пенсионеры и заключают договоры с коопзверопромхозом, но не ради заработка: у каждого пенсия 120 рублей, куда же им деть время и силы в 50­то далеко не старческих лет? Получают провизию в порядке аванса, завозят её на казённой лошади в облюбованную или предложенную таёжку и живут там, ждут, когда шишка поспеет, с ружьишками от нечего делать шатаются или мастерят и ремонтируют приспособления для очистки орехов. Частники не должны соваться на этот массив, работающие по договору имеют полное право, если не помогают предупреждения, отнять у самочинно ворвавшихся добытый орех. Но до этого дело не доходит, тайга илентуйская велика и богата, в урожайный год шишки хватает всем.

– Надо правей взять, – говорит Петька. – Вон уже ель начинает появляться, значит, бор кончается, а тропу не пересекли, выходит, маленько влево утянули.

– Не пришлось бы у костра ночевать, – беспокоюсь я, – холодюга-то прямо зимний.

– До темноты осталось минут сорок, – прикидывает Бронислав, – так что если до зимовья километра два с половиной, то... – со свойственной ему деликатностью он не заканчивает фразы.

– Да вы за кого меня принимаете? Я тут каждый пень знаю, а вы... Головой ручаюсь: не больше ста метров до избушки осталось!

Что глаз у Коробова-младшего цепкий, я в этом не сомневался, но пней в бору – ни одного, а кедры все одинаковые, попробуй сориентируйся. И возражать неловко: обижается проводник.

– Вон она! – заорал я.

Избушка стояла действительно невдалеке, ниже по склону, мы чуть было не прошли мимо неё.

С облегчением на душе подошли к таёжному стану. Запылал костёр, задымила печурка в зимовье. Пока Петька варил чай и суп из рябчиков, добытых днём, мы с Брониславом осматривали шикарный «завод». Во-первых, дробилка шишек –сооружение, довольно сильно похожее на колодезный ворот: на столбах-упорах увесистый барабан с железной ручкой, он вращается в дощатом бункере, своего рода приёмнике с отверстием внизу и узким, в палец, зазором между барабаном и бортами бункера; размолоть куль шишек на этой дробилке можно буквально за две-три секунды. К дробилке примыкал помост с бревенчатым низеньким срубом по краям, со стойками и поперечинами на высоте головы, на этих поперечинах передвижные слеги с подвесными решетами-ящиками, одни решета с крупными ячеями, другие – с мелкими, на одних орехи отделяют от крупного мусора, на других – от мелочи и пыли. Причиндалы кедрового заводика, в том числе деревянные лопаты и метёлки, так и хотелось потрогать: уж очень добротно всё было смастачено, со знанием дела, любовно.

За веяльной площадкой грудился ворох отходов. Я, улыбаясь, взошёл на него и скатился, как с горки, мне это напомнило холмы опилок и копны мякины, в которых я так любил барахтаться в детстве.

А вот ещё одно сооружение. Тир, что ли? Или городошная площадка? Выемка в бугре, выемка эта тщательно облицована досками, причём без углов, всё завалено; чем дальше от задней вертикальной стенки, тем положе дощатые борта, они шли вширь и вразвал, постепенно сходили на нет, здесь же кончался и пол, но ещё на много метров тянулась земляная ухоженная полоса. Оказывается, здесь очищали полноценный орех от пустого, без ядрышка в скорлупе, поддевая деревянным ковшом, швыряют орехи во внутренность «тира», более лёгкие пустышки падают на земляной пол и таким образом выбраковываются.

...Собирать паданку далеко легче, чем бить шишку, знай собирай, колотушку таскать и ворочать не надо. Если урожай был богат и кедровка тучей по осени не навалилась, то до весны паданки останется довольно, мыши и белки всё не съедят.

...Каким глухим, диким, мрачным был тот бор, куда мы пришли! Ничего общего с уютным, чистеньким, каким-то домашним кедрачом Кощурова зимовья; тот пай-мальчик, заласканный маменькин сынок, там на каждом шагу следы человеческой деятельности, и деревья все одинаковые, аккуратные, и склоны пологие, а тут... Кедры-гиганты, один другого громаднее, возносили ввысь свои массивные стволы, не покалеченные тяжёлыми колотами: дураков нет дубняк трясти.

Добывать шишку-паданку, пожалуй, не менее азартно, чем грибы собирать, к тому же их ни резать, ни выбраковывать не требуется, шишка любая в дело пойдёт, даже если кедровки и мыши обшелушили наполовину, всё равно сгодится: перемелется – орех будет. Разглядеть весной шишку на таёжной моховой постели намного легче, чем ранней осенью: цвет у неё совсем иной, тогда она была иссиня-сизая, а сейчас светлая, бежевая, на зверушку в чешуйчатом панцире похожа. С северной стороны кедров, словно за заборами, сохранились снежные полянки. Как весело и ярко бросаются в глаза вытаявшие из снега шишки, упавшие, должно быть, уже в конце зимы и потому не тронутые грызунами! Мы быстро набрали здоровенную кучу шишек.

– Кулей семь верняком будет, – определил Бронислав.

– Что же с ними делать? – растерялся мой племяш. – В рюкзаках не унесёшь к зимовью даже за два раза. Да и далеко...

– На месте обработаем, – ответил я.

– А как? Ни решет, ни дробилки.

Я расхохотался злорадно: смекалистый парень не знает простых вещей.

– Для чего, думаешь, мы сыплем шишку вот около этой висячей валежины?

– Понятия не имею.

– Тогда смотри.

Я стесал топором горбину валежины, сделал на образовавшейся плоскости небольшие зарубки, расстелил под валежиной тент, срубил молодую берёзку, смастерил валёк, сел верхом на валежину, так, чтобы куча шишек у меня оказалась с левой, и принялся за работу: с пристуком бил по шишке вальком и растирал её. Паданка разделывалась с лёгкостью необыкновенной: тягучая смола из неё повыветрилась, хрупкие, чистые, как бы высветленные за зиму шишки рассыпались при одном прикосновении валька, дело шло ходко, одна шишка в секунду.

Я работал с ритмичностью автомата, но уже через полчаса у меня заныли спина, руки, затылок, а у сменившего меня Бронислава дело не клеилось. Валёк взял Петька. Мы спешили изо всех сил, чтобы успеть до темноты добраться к зимовью. От мусора избавлялись простым способом: приподняв тент за четыре угла, трясли, и орех, как более тяжёлый, скапливался внизу, а чешуя и стерженьки шишек оказывались наверху, пригоршнями выкидывали их долой и трясли снова. Об очистке от мелкого крошева на месте и не помышляли. Куля два шишек пришлось бросить в расчёте, что вернёмся за ними на другой день, однако после второй ночёвки в зимовье заспешили домой...

***

Ни дня без строчки

В литературном клубе «Парус» прошёл творческий вечер старейшего участника объединения, члена Союза писателей России Василия Владимировича Гинкулова, посвящённый его 90­летию.

Ни дня без строчки – эту крылатую фразу можно с полным правом назвать писательским девизом Василия Владимировича. Его книги созданы на биографическом материале, а среди привычек писателя – обычай записывать то, что произошло с ним, что поразило его воображение, удивило или растрогало. И наверняка эти самые первые, незамутнённые ещё ежедневной суетой впечатления, доверенные бумаге, помогают автору в особом видении родной природы, в умении подмечать скрытое от равнодушного взгляда.

Вот и на свой творческий вечер принёс Василий Владимирович альбомы с фотографиями многолетней давности, повествующие о его путешествии с супругой в центральную часть России, сопроводил их рассказом о достопримечательностях и природе Родины. О творчестве рассказывал мало, но и без этого авторы заводского литературного объединения и наши читатели хорошо знакомы с произведениями Гинкулова (последние годы он публикуется под псевдонимом Василий Шелехов).

В 1977 г. Восточно-Сибирское книжное издательство опубликовало повесть Василия Владимировича «Ленские плёсы» – так писатель стал известен широкому кругу читателей как истинный знаток природы. С тех пор Гинкулов написал романы «Утрата невосполнимая» о судьбе крестьянской семьи на протяжении целого столетия, «Сумасшествие»; вышли его книги «Живи, тайга!..», сборник рассказов «Даль сибирская», сборник очерков и рассказов «Психи в моей жизни» и другие, которые можно найти в наших библиотеках. По общему признанию особенно удаются Василию Владимировичу книги о природе. Книга «Живи, тайга!..», в которую вошли опубликованные в разное время произведения о тайге, таёжных промыслах, об охоте, рыбалке, о проблемах экологии и борьбе общества за сохранение среды обитания, когда надвигающаяся экологическая катастрофа грозит существованию человечества, никого не оставит равнодушным.

Авторы «Паруса» тепло поздравили Василия Владимировича с юбилеем, пожелали, как водится, сибирского здоровья и творческих успехов – новых книг, публикаций о природе родного края, которую писатель чувствует, видит душой.

Нина Годовикова, руководитель «Паруса»

***

Леонид Казанцев Василию Владимировичу Гинкулову

«Ой да ты тайга моя густая...» –

Пели мы в задумчивом лесу,

И луна влюблённо-молодая

В такт раскачивалась на весу...

И берёзки с нами танцевали

Танец удивительной любви...

Жили мы без грусти и печали,

Как весной шальные соловьи...

И цвели серебряные дали

Голубым, зелёным, золотым....

По просёлочным дорогам мы шагали,

Как и подобает молодым!

Нужно было нам совсем немного:

Чтоб цвела родимая земля

И счастливою была дорога,

Процветали отчие края!..

Чтоб сбылось всё то, о чём мечталось,

Чтобы до конца нам вместе быть...

«Ой да ты тайга моя густая.

Раз увидел – больше не забыть!..»

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам

Тэги: