ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Солдат (Часть 5)

Евгений Корзуна   
20 Октября 2019 г.
Изменить размер шрифта

Новый рассказ Евгения Корзуна. (Продолжение. По ссылке - часть 4).

Солдат (Часть 5). Новый рассказ Евгения Корзуна

К концу октября немцы изрядно поистратились и поистрепались. Продвижение далось им нелегко. Надо было собраться с новыми силами и завершить разгром оставшихся, как им казалось, русских частей. Они, поди, полагали, что одна часть Красной армии ими уничтожена в боях, а вторая часть у них в плену. Они были недалеки от истины. В конце октября наступило некоторое затишье.

«На этот раз, – читаю я, – для захвата столицы была выделена 51 дивизия, в том числе 13 танковых и 7 моторизованных. Враг превосходил в живой силе почти в два раза, в танках в полтора раза, в орудиях и минометах в два с половиной раза».

Используя затишье под Москвой, советское командование тоже не теряло времени даром. Укреплялись рубежи, пополнялись фронты живой силой и техникой. Из Казахстана была переброшена 316-я дивизия под командованием генерала И. В. Панфилова. С востока – 78-я стрелковая дивизия сибиряков под командованием полковника А. П. Белобородова, которая встала на истринском направлении и на подступах к Дедовску. Вот в этой дивизии, скорее всего, и прибыл Петр под Москву. Время марша его роты по Москве, затем дата на письме – 4 ноября – и «затишье» в начале ноября совпадают. Все, кажется, сошлось. Потом фраза в письме: «Судя по обстановке, писать будет некогда». Они рыли окопы, делали укрепления, торопились и знали, что вот-вот начнется…

И 15 ноября немцы обрушили на наши позиции удар жесточайшей силы. 51 дивизия двинулась на Москву. Там в каком-то окопе с винтовкой или с противотанковым ружьем стоял и не дрогнул сибиряк Петр Зарубин. Как он погиб, я не знаю. Тогда писали всем одно и тоже: «погиб смертью храбрых». А как именно?.. Может быть, на его окоп наехал немецкий танк, опрокинул, смял его своей безжалостной, холодной тяжестью вместе с противотанковым ружьем и втоптал его тело в мерзлую землю. Может быть, он упал замертво, когда поднялся в первой же контратаке 6 декабря. А может, от снарядного осколка тяжело раненный, без сознания, он долго лежал без помощи в снегу на редкость сильным в тот год для Подмосковья декабрьском морозе и замерз. Все могло быть… Вечная ему память!

Мне стало любопытно узнать, что же написали историки о сибирской дивизии, в которой, видимо, воевал Петр? Скупой текст документа сообщал: «Рядом с 316-й панфиловской дивизией, плечом к плечу стояли сибиряки 78-й стрелковой дивизии под командованием полковника А. П. Белобородова, прибывшего в конце октября с востока. Им пришлось сражаться на широком фронте, зачастую с открытыми флангами. Дважды она оказывалась в глубоком мешке. Отдельные полки и роты попадали в окружение, но прорывались и снова занимали оборону. Здесь на берегу Истры они окончательно остановили продвижение врага к Москве. Отсюда же несколько дней спустя они перешли в контрнаступление. За доблестные действия в боях под Москвой 78-ю дивизию преобразовали в 9-ю Гвардейскую, а полковнику А. П. Белобородову в эти же дни было присвоено звание генерал-майора, впоследствии ставшего дважды Героем Советского Союза».

О Петре Зарубине нигде не было сказано. Он без наград и почестей отдал свою жизнь в бою за какую-нибудь подмосковную деревеньку. Никто не знает, где он похоронен. Погиб под Москвой, и все… А в Сибирь, за пять тысяч верст от Москвы, перед самым новым, 1942 годом, Таисии пришла страшная бумажка – похоронка. Такие бумажки в то время десятками тысяч рассылались с фронтов по всей стране. Редкий дом, редкую семью миновала такая бумажка. Почтальон, бывшая одноклассница и подруга Таисии, похоронку доставлять отказалась. Она все утро проревела, не выходя из почты. Похоронку отнесли в сельсовет, туда пригласили Таисию и там вручили. Вдове рядового Петра Зарубина было от роду 27 лет…

Я глянул на лежащее передо мной последнее письмо Петра, с которым Таисия не расставалась до самой смерти, храня его под своей подушкой, и около которого были выплаканы, наверное, все вдовьи слезы, сказано столько слов мольбы, признаний, сиротских жалоб, спрошено безответных советов…

К 29 годам она стала почти седая… Горе, навалившееся на нее, и неизбывная любовь к Петру никогда не покидали ее, обкраденную войной, душу… Она, говорят, очень жалела, что осталась после расставания с Петром неплодной, что у нее не родился мальчонка, похожий на Петра

Я раздумывал – как быть с этим письмом? Оно, на мой взгляд, в рассказ Саввы Ивановича никак не вписывалось. Это отдельная тема, отдельная судьба, для повествования о которой нет сейчас достаточного материала. Ведь о Петре мне почти ничего не известно. Если бы это было письмо самого Саввы Ивановича, оно было бы как нельзя кстати. Мое любопытство к истории битвы за Москву мало кому покажется интересным, скорее, наоборот, – подумалось мне.

Решил начать черновой вариант, отбросив свои поиски в битве за Москву:

«Есть в нашем районе деревня Назаровка, каких много по всей Сибири. Живет там старый солдат Кузнецов Савва Иванович, прошедший всю войну на самой что ни есть передовой. Это среднего роста, с негромким голосом человек. Судит он обо всем просто и мудро. Людей, прошедших горнило войны, остается все меньше и меньше, и тем дороже их живые свидетельства о самой кровопролитной бойне на нашей земле. Сейчас мы еще имеем возможность постучать в дверь, которую откроет нам скромный человек, а в прошлом – грозный воин, каких великий Суворов называл русскими чудо-богатырями…»

Я остановился, перечитал написанные строки и отодвинул листок в сторону. Письмо Петра с фронта, его смерть, горе Таисии – это вдруг не отстранишь. Их судьбы возникли неожиданно, но пронзительно больно коснулись нас в этом разговоре. И Петр, и Таисия с их, как выяснилось, сумасшедшей любовью тронули меня и всерьез разволновали… Да еще трескучее начало очерка… По горячим следам начинать работу было бы преждевременно, подумал я и решил отложить дело дня на два. А через два дня принес нашему редактору готовый очерк. Редактор встретил меня приветливо, похвалил за то, что съездил в деревню, не поленился.

– Давай очерк, я его сегодня же прочту, а завтра утром поговорим. Утром мы встретились с редактором в его кабинете. Он сидел с серьезным непроницаемым лицом, перед ним на столе лежал мой очерк. Я присел на стул, ожидая его резюме. Редактор секунду-другую помедлил, переложил несколько листков машинописного текста, разглядывая их как бы заново. И произнес:

– Во-первых, объем. Это же сделано на роман-газету. Как ты себе представляешь публикацию материала такого размера в районной газете? – он бросил на меня скептический взгляд.

– Можно в двух номерах дать, время позволяет – посоветовал я.

Редактор мое предложение обсуждать не стал и продолжил:

– Во-вторых, по содержанию. Вот ты пишешь о переправе на Днепре. Все ничего, и вдруг герой твоего очерка признается, что за два года войны он ни разу не выстрелил из винтовки. Больше того – она ему вообще мешала на войне, и он ее укладывал вместе с патронами на понтоне, так сказать, за ненадобностью, – редактор поднял брови в недоумении и снова посмотрел на меня. – Это же бред какой-то. Бойцу на войне мешает винтовка? Ты только подумай? Возникает вопрос: зачем ее вообще выдают? Потом ты пишешь про заградотряды. Начинаешь выяснять, кто служил в этих отрядах, сожалеешь, что не видел ни одного фильма о тех, кто стрелял на поражение по своим… Разве ты не знаешь, что заградотряды выдуманы не советскими военачальниками, эта дисциплинарная форма существует с древних времен. Да, жестоко, но у нас не было другого выхода, нам надо было победить. Что теперь после драки кулаками махать? Я думаю, не стоит поднимать эту тему…

Теперь с этим, убежавшим солдатом, Быковым. Ты пишешь, что особист избил этого солдата. Это же неуставные отношения. Офицер бьет солдата! У нас какое время на дворе? Какая власть? Ну, где ты видел или слышал, чтобы советский офицер поднял руку на солдата, если даже тот провинился? А твой герой говорит, что особист ему поддал на всю «катушку». Мне кажется, что ты здесь перегнул палку… такого быть не может. В нашей военной литературе я не встречал ни единого примера такого рода.

– И не могло быть, – добавил я к рассуждениям редактора, – потому что ни один цензор такой эпизод не пропустил бы. А этот пример приводит фронтовик, не выдуманный из книжки, а реальный, – продолжил я, – люди всякие бывают, и особист не исключение. У нас в тридцатых годах в застенках ГПУ – НКВД царило средневековье, не только били, но и пытали при той же самой власти. Так что если особист пару раз врезал Быкову, правильно и сделал. Особист, наверное, поступил просто по-мужски, там некогда было мораль читать. Наши дрались за Днепр, нервы у всех на пределе, а тут еще и Быков сбежал. Я же не пишу, что это массовое явление. Это единичный случай…

– Согласен, – перебил меня редактор, – единичный. Так зачем этот единичный случай тащить на страницы газеты?

Он переложил еще несколько листов очерка.

– А этот эпизод, когда командир приказывает увечить пленных? Как ты мог написать про такой бандитизм? Потом следуют твои размышления на этот счет, – и редактор процитировал: «Может быть, Савва Иванович прав? Немцы бы так же поступили, а то просто сожгли бы этот сарай вместе с людьми, как они не раз делали». Такая позиция смахивает на настоящую махновщину! Тебе не кажется?

– Это было в тылу противника. Немцев было больше, чем наших в несколько раз. Стояла дилемма: или – или. Что делать? Там герой говорит, что

«на войне приходится делать грязные дела»…

– Выходит, что сами даем повод говорить о себе, что мы ничем не лучше, чем фашисты. Нет, это ни в какие ворота… – редактор оттолкнул листок в сторону и взял следующий. – Хотел бы отметить один нюанс. Там, где твой герой при взятии города Лодзи у калитки в упор расстрелял двух немцев. Здесь надо бы сказать не «немцев», а гитлеровцев. Немцы – дружественный нам народ. Нашими врагами были фашисты. Мы с немецким народом ведем дружеский диалог в политике, культуре, спорте. Времена меняются, и к этим интонациям надо прислушиваться.

– Хорошо, это можно поправить, – согласился я и добавил:

– Задним умом мы были всегда крепки. Для Саввы Ивановича это были и остались немцы… Вы помните стихи Симонова «Убей его»? Что и эти стихи теперь надо переделать?

– Очень хорошо помню, но когда они были написаны? Если продолжить эту тему, то у меня есть еще одно замечание. Твой герой говорит, что не хочет ехать в Германию в те места, где он воевал. Ну, не хочет – это дело его, но как он говорит? Там сквозят антагонистические нотки. «Они нанесли нам колоссальный урон. Сколько мы за это получили с этих европейцев? А вот если бы мы на них напали, то и правнуки наши с ними не рассчитались».

Мы не имеем претензий к немецкому народу, мы осуждаем фашизм, а там его, слава богу, и нет. Нотки озлобленности надо убрать в его рассуждениях, ни к чему они.

– По-моему, он там говорит не о немецком народе, а европейцах вообще, – уточнил я.

Редактор нетерпеливо поднял руку.

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам