ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Солдат (Часть 1)

Евгений Корзун   
01 Сентября 2019 г.
Изменить размер шрифта

В те годы я работал в районной газете. Приближалась круглая дата Великой Победы. Редактор поручил мне сделать материал. Такие публикации делались ежегодно, но этот год был особый, юбилейный, и редактор просил к заданию отнестись соответственно.

«Солдат» (рассказ Евгения Корзуна)

– Постарайся что-нибудь посвежее, – сказал он, – а то рассказываем об одних и тех же...

«Свежий» фронтовик неожиданно отыскался совсем рядом, в деревне Назаровке. От председателя Комитета ветеранов узнал, что там живет Савва Иванович Боголюбов – старший сержант в отставке, закончивший войну на берегах Одера.

Мне приходилось приезжать в эту деревню во время хлебоуборки. В ту страду на колхозном току меня встретил пожилой человек, им оказался тот самый Савва Иванович, которого рекомендовал председатель Комитета ветеранов.

В Назаровке мы с Саввой Ивановичем встретились как старые знакомые. Я осторожно спросил: «Писали ли о нем, как о ветеране войны?»

– Нет, не писали, да и писать-то не о чем, – сказал он.

– Как это не о чем? – не поверил я, – в каких войсках вы служили?

– В мотопонтонных, потом, после ранения в разведке, – как-то вяло сказал он.

Я подумал: «Журналисты народ смекалистый – увидят в документах, что мотопонтонные войска, и у них всякий интерес пропадает. Хочется, что-нибудь «побоевее», а тут тяжкий, нудный, вспомогательный труд, хоть и на войне.

– Какие награды вы имеете? – поинтересовался я, а про себя подумал, – «должны же быть хоть две-три медали».

Савва Иванович стал перечислять боевые ордена и медали, загибая пальцы. Их оказалось столько, что на троих хватит. Я был обескуражен.

Мы пошли к нему в дом.

– Наше поколение, – старался объяснить я, – знает войну из книг и фильмов, вроде, из вторых рук. Каждое живое свидетельство – это еще одна страничка истории той войны. У вас-то есть, что вспомнить, мне говорили, что вы до Одера дошли.

Савва Иванович наклонил немного голову и ладонью несколько раз «расчесал» свои седые волосы. Взгляд его ушел куда-то от этой сиюминутной действительности, видимо, в ту далекую военную жизнь, словно подыскивая что-то такое, о чем мне будет интересно слушать, но так ничего значительного, на его взгляд, не подобрав, произнес:

– Да ничего путного не происходило. Тяжело было, тяжело... С самого начала войны до сентября сорок третьего года наводил переправы. Был Дон, Днепр, Донец... для описания в газете совсем не интересно... У нас дело простое: собрать понтон, загрузить на него живую силу с боетехникой и грести, что есть мочи к противоположному берегу, где окопался немец. Чем ближе к ним подгребаем, тем им удобнее нас расстреливать... Никуда не отвернешь и не скроешься.

Савва Иванович остановил рассказ, вроде бы, удивляясь, заметил:

– Добрые люди от выстрелов прячутся, а мы сами на немецкие пули лезли... Вот такая служба. За эти два года, что служил на понтонах, сам ни разу не выстрелил из своей винтовки... Некогда было. Больше скажу – свою винтовку при форсировании рек укладывал на понтоне, а то работать мешала, не до нее. А по нашим понтонам палили из всех видов оружия: пушек, минометов, из винтовок и автоматов, снайперы не давали покоя, да еще авианалеты на наши переправы. Нас, конечно, прикрывали, сами-то мы за себя постоять не могли.

И тут Савва Иванович, окунувшись в тогдашнюю военную атмосферу, вдруг оживился, будто наполнился той жизнью, заговорил энергично:

– Особенно досталось на Днепре. Ад кромешный! У меня слов таких нет, чтобы это передать. Вот ты говоришь, что войну знаешь по книгам и фильмам. Я тоже с интересом смотрю кадры, снятые на фронте. Сейчас много показывают, и все время надеюсь, что, может быть, там я где-нибудь снят на общем плане гребу к берегу противника сквозь этот снарядный рев... Однако узнать свои понтоны никак не могу, хотя видел однажды, что нас снимали.

У нас первой задачей на Днепре было переправить автоматчиков. Днем на берег не сунешься. Каждый квадратный метр простреливался немцами. Мы ночью собрали понтоны и на себе приволокли их к воде, загрузились, потом потихоньку стали переправляться на веслах. На воде слышимость хорошая, никаких разговоров, покашливания, случайных стуков – ничего не должно быть. Всякая оплошность может обернуться бедой. Плывем, а там ведь немецкая оборона и ни единого нашего человека. Разведка сориентировала нас, но черт его знает, как все обернется. Закрепиться нашим пехотинцам надо было во что бы то ни стало. Пару раз сходили – перевезли роту, и они ночью «на ура» отбросили фрицев. Они, наверное, не ожидали такой дерзости. Надо было наращивать успех, пока те не разобрались, что наших ребят там совсем мало.

Переправу немцы все-таки обнаружили и давай долбать по понтонам чем только можно. Сразу десятки осветительных ракет взлетели в воздух, светло стало как днем. На наше счастье был туман, немцы не могли вести прицельный огонь, но все равно иногда стебанет очередь, и несколько человек нет. А тут еще одна заботушка – пробитые пулями понтоны стали затопляться водой. Мы заранее запасались деревянными пробками, затыкали пробоины, а воду из понтонов касками вычерпывали.

Тем временем собрали двенадцатитонный паром, стали перевозить пушки и минометы. Сделали несколько рейсов благополучно. Уже наших ребят на том берегу «за здорово живешь» не взять. Загрузили паром в очередной раз – пошли. Мы-то были ко всему приготовлены: ботинки, обмотки, винтовка, подсумок с патронами – все было сложено на пароме. Даже гимнастерка была расстегнута, чтобы мигом ее можно было сбросить. Немцы не переставая долбали реку.

Все-таки шальная мина попала прямо в паром. Был такой страшный удар и грохот, что паром накренился, встал на ребро и все, кто был на нем, посыпались в воду. То ли пушка, то ли миномет свалился, задев меня. Я от этого удара слетел в воду за долю секунды. Кто-то истошно закричал, а потом стало тихо-тихо... Наверное, от того, что я очутился под водой. Вынырнул – темно, не знаю – в какой стороне берег. Видимо, от удара потерял ориентир, и никого плавающего вокруг нет. Плечо ломит, рукой пошевелить трудно, слабость в теле от удара, едва держусь на воде, а плыть не знаю куда. Где-то за моей спиной рвануло, подняло столб воды и обрушило с шумом в реку. Головой верчу – куда плыть? Силы на исходе. И тут, на счастье, немцы выпусти три или даже четыре осветительных ракеты. Стало светло, и я увидел берег – поплыл. Плавал я плохо, но кое-как добрался из самых последних сил.

Выполз на песок совсем недушным и пролежал так, не шевелясь, какое-то время. Силушки не было никакой. Потом сел, никого вокруг, снова темнота, я мокрый, босой, плечом пошевелить невозможно, сижу, как избитый. Ой, мать моя! Думаю, как же я спасся? Похоже, что один и остался со всего парома. Комок подступил к горлу, и я заплакал. Вот один раз плакал на войне, там, на берегу Днепра... Была бы где-нибудь церковь или часовенка, пошел бы туда и поставил свечку за свое чудесное спасение и за упокой ребят, хоть и были мы все воспитаны безбожниками.

Обидно было, что паром затонул почти рядом с берегом. Ребята при разрыве снаряда получили ранения, контузию, и плыть не смогли – погибли, а один парень из моего расчета не пострадал, поплыл назад и доплыл, доложил, что все погибли. Я прожил на том берегу сутки, пришел в себя и переправился обратно. Выяснилось, что из десяти человек моего расчета остались в живых тот парень и я.

Мне не хотелось прерывать Савву Ивановича, чтобы не сломать его настрой. Он так живо передал обстановку переправы, ночной ад на днепровской воде, что я, казалось, увидел все своими глазами, но у меня невольно вылетел вопрос

– Савва Иванович, после этого кошмара воевать, наверно, стало страшновато?

– У... у, – тут не до страха! За трусость у нас еще страшнее наказывали... Не дай Бог!

И Савва Иванович замахал руками, мол, и не спрашивай.

– Ну, вернулся я на свой берег и опять за понтоны. Берег на Днепре открытый, шибко не спрячешься. С того берега немцы поливают почем зря, а мы понтоны грузим. Жуть!

У нас один парень, как сейчас помню, мощного телосложения и фамилия у него могучая – Быков – исчез с берега, спрятался в кустарнике подальше от взрывов. Немудрено, если земля в клочья летит. Потом его особисты нашли и привели под оружием. Выглядел он несчастно, затравлено. Сидел на бревнышке, уткнувшись головой в колени, чтобы ни на кого не глядеть, может, плакал. Особист поддал ему, наверное, на всю катушку, он очень был злой. Пока искал Быкова, где-то зацепился за куст и гимнастерку порвал от плеча вниз.

– Вот, смотрите на своего сученка, прятаться вздумал, – говорил особист, указывая на Быкова, – я бы таких бздунов всех на одной веревке повесил.

У меня к этому Быкову никакой злобы не было, потому что сам боялся, когда грохочет, того и гляди – прилетит. Правда, когда работаешь – не так страшно. А у Быкова нервы не выдержали, его без разговоров определили в штрафную роту и на передок. А там до первого ранения. Если кровью заплатишь за свою вину, спишется грех и в документах нигде не отразится проступок. Так что трусить было никак нельзя.

– Савва Иванович, объясните мне, какая разница между «штрафной» передовой и вашей? У вас-то передовее некуда, ну, ад же кромешный, – недоуменно спросил я.

– А разница та, что штрафников бросали в самое пекло...

– Ну, какое пекло еще надо, когда форсируется река, когда на глазах у немцев спускают на воду паромы, когда паром встает на ребро и все гибнут... Вы только что говорили, что немцы били из всего, что стреляет. Парень этот... Быков... не зря же убежал с берега, его и понять можно...

Тут Савва Иванович остановил меня поднятой ладонью и посмотрел на меня, как на человека, не понимающего дважды два.

– А, допустим, надо взять высотку любой ценой. Вот и посылают туда до тех пор, пока ее не возьмут, пока не у нас, а у немцев кончатся человеческие ресурсы. А сколько штрафников немцы положат у этой сопки, никто не считал.

– А может, мы от этого и победили? – предположил я.

– Я думаю и от этого тоже. Помню приказ 227 – «ни шагу назад». Были выставлены заград-отряды за наступающими, и попробуй побеги назад.

– Из кого состояли эти отряды?

– Да из фронтовиков же. Из тех, кто хватанул ранения и воевать полнокровно не мог.

Тогда я подумал, что я никогда не встречал фронтовиков, служивших в заградотрядах. Никто никогда не признался бы, что ему досталась такая служба. Ведь им приходилось стрелять по своим на поражение, кто же в этом признается?

Как бы подведя итог днепровским событиям, Савва Иванович сказал:

– В сентябре сорок третьего моя служба на понтонах закончилась. Забыл на берегу веревку, прибежал за ней, а снайпер меня в ногу саданул, и я с берега прямо в госпиталь. А после госпиталя меня отправили в артдивизион, в разведку.

Тут Савва Иванович встал, как бы считая нашу беседу делом второстепенным, и предложил:

– Давай-ка, поставим самоварчик и соорудим чайку. Как ты на это смотришь?

– Смотрю положительно, – признался я. – А я запасся, чтобы юбилей отметить, как вы на это смотрите?

– Можно по чуть-чуть, раз уж юбилей.

Мы уселись за стол с шумящим самоваром. Савва Иванович придвинулся к столу и жестом пригласил закусывать.

– Закуска у меня холостяцкая, второй год живу без своей супружницы, плохо, но что сделаешь.

– Савва Иванович, хотел задать вам один вопрос, не сочтите за бестактность, но говорим же о войне... Сколько человек вы убили?

Савва Иванович не смутился, счел вопрос нормальным.

– Тех, кого я видел, что убил, было восемь человек за всю войну. А вообще, сколько человек пало от моих пуль, я не знаю, например, когда я отстреливался.

– Как это происходит? Так же, как показывают в фильмах, или по-другому?

– Бывает, показывают правдиво, иногда режиссеру хочется приукрасить, показать некую эффектность. В жизни все обыденнее. Вот дело было в Польше, мы брали город Лодзь. Город занимали ночью. Я бежал по улице и вдруг вижу, как немецкий офицер с солдатом выбегают из дома. Захват города был неожиданным, и они проспали. Эти двое бежали к калитке небольшого дворика, обнесенного рабицей, калитка была сварена из металлических прутьев. Я их заметил раньше и был готов: прямо через калитку, в упор расстрелял их короткой очередью и побежал дальше.

– Вы убили двух человек... наверное, был стресс?

– Нет, тогда это была моя солдатская работа. Я никакого угрызения совести не испытывал... А вот потом, много лет спустя, я задумывался о себе, о тех, кто стрелял в меня. Зачем? Как это глупо убивать друг друга. Я теперь и курицу убить не могу. С этими словами Савва Иванович разлил по рюмкам и предложил:

– Давай выпьем за то, чтобы люди друг в друга не стреляли, ведь есть же чем заняться. Я вот всю жизнь на земле проработал, хлебушка вырастил уйму. Он тоже нелегко дается, но зато какая радость, когда он на току. Давай!

(Продолжение следует)

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам