ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Взошло. И снова зашло...

16 Ноября 2019 г.
Изменить размер шрифта

Глава из новой книги Валентины Рекуновой

Иркутяне Григорий и Стелла Солоповы, 1914 г. Из собрания Е. П. Савицкой

Иркутяне Григорий и Стелла Солоповы, 1914 г. Из собрания Е. П. Савицкой

— Мама, мама, там про солнышко будут рассказывать! – младший сын Арсений проскочил сени и влетел в кухню, даже не сметя с валенок снег.

Старший, Виктор, поправил:

— Будет лекция о Солнце в рабочем клубе «В знании – сила».

— Это где же такой? – удивилась Василиса.

— Так у нас же ведь, в Знаменском – через две улицы. Целый лекторий открывается.

— А про Солнце-то будет рассказывать Головщиков?

— Написано, что Петров.

— Вон как...

Лет четырнадцать или пятнадцать назад, то есть в 1904 либо в 1905 протоиерей Головщиков приглашал всех послушать о Солнце в 1-е Общественное собрание. Василисе страсть как хотелось, но подруг на лекцию было не заманить, а одной неприлично да и боязно возвращаться по темноте. На извозчика тятя нипочём бы не разорится, да одной-то и на извозчике страшно ехать в конец предместья. Брат Семён на заработок ушёл, печи класть, и хотя недалёко (в конец Знаменского предместья), да только не оторваться ему теперь до конца недели, а лекция, ждать не будет, как солнышко, взойдёт и зайдёт. «Разве что с Фёдором мне пойти? – осторожно подумала и тут же засомневалась. – Только он ведь потом не отстанет, присватываться начнёт, а этого мне совсем и не надо... Парень вроде он совсем молодой, а, как присмотришься, староватый: на ухе бородавка, глаза мутноватые и голос глухой!» Но ближе к лекции неприятный ухажёр стал прорисовываться как степенный, серьёзный молодой человек из небедной семьи, всегда готовый ей угодить и исключительный трезвенник. Он похвалил Василисин воротничок, связанный специально для лекции, и по первому её слову съездил в Общественное собрание за билетами. Но в последний момент у него объявилось вдруг срочное дело (Фёдор служил приказчиком в одной торговой конторе), но сколько-то лет спустя проговорился: не собирался он ни на какую лекцию и билетов не брал.

«Без приглашения заберутся на сцену и мучают»

Рассеялась и мечта Василисы вырваться из предместья: у свекров была в центре поместительная усадьба, и главный флигель был обещан Фёдору после женитьбы, но тот молчком подыскал квартирантов, а сам снял квартиру рядом с тестем. Говорил, что на год, а прошло уже целых четырнадцать.

В пасхальные дни муж возил Василису на главную площадь (Тихвинскую), но тамошние балаганы только раздражали её. С куда большим удовольствием посмотрела б она, как Спортивный клуб открывает каток да купила бы ребятишкам городские коньки на ботинках или хоть взяла на прокат. Из тех денег, что давал ей мух на хозяйство, сэкономить было нельзя, и раза два Василиса наводила Фёдора на разговор, но сначала он сделал вид, что не понял, а потом резанул:

— Бегают по Ушаковке – и ладно. Я  и сам бегал этак, без выкрутасов, на валенки железки прикрутишь и пошёл, а то напридумывали теперь всякого, лишь бы денежку  потрясти из кармана. Ты ещё на лекцию с ними сходи в мужскую гимназию – там какой-то заезжий спортсмен учит ха-ха-ха плавать. И ведь находятся дураки: пятьсот человек, говорят, набралось в первый раз! До нашего Знаменского предместья эта мода пока не дошла, но, думаю, ждать недолго осталось, если и артисты уже под боком, смотри, не хочу!

— Ну артисты-то так себе! – притушил его новый знакомец, представлявшийся Глебом Константиновичем. – Любители, для которых не нашлось места в центре.

— Но режиссёр-то вроде как из известных?

— Некто Туманов, из беженцев. Будто бы московский артист. Но, может, и не московский, они ведь все теперь пишут: «любимец столичной публики». Одно знаю: упёртый он, этот Туманов. Велим ему набирать артистов из рабочих, а он втюхивает своих!

— Так это ж и правильно, Глеб: беженцы пропитание ищут! – Да и какие из тутошных-то артисты! Их бы хоть читать обучить...

— Кстати, Фёдор, передавай, кого встретишь: при нашем пономарёвском училище школа для неграмотных открывается. Всё объявлениями заклеили, а народ не спешит. Твоя-то Василиса расписывается или только крестик ставит?

— Министерское училище у неё, а всё мало! Ежели не придерживать, так куда-нибудь обязательно вставится – шебутная она. По лекциям бегать хотела, солнцем очень интересовалась. А чего о нём знать-то? Вон оно, ходит туда-сюда...

— Ты, Федя, вроде как и не тёмный, но как скажешь порой – будто в лужу дунешь! – Глеб Константинович резко поднялся и вышел, не попрощавшись.

Василиса не подала виду, что слышала, но про себя-то отметила и поддержку, откуда не ждала, и нерешительность мужа. Всё говорило за то, записалась-таки в клуб «В знании – сила», и вскоре набежало туда много знаменских с выводками детей. Привлекали их, в основном, постановки, «жизненные» и «справедливые».  Правда, перед спектаклями лекторы безо всякого приглашения забирались на сцену, ругали безработицу и требовали свободы крестьянам.

— От кого же вы их хотите освободить, – однажды не выдержала Василиса. – Помещиков у нас в губернии не было никогда...

Женщины засмеялись, ребятишки подхватили, а строгий докладчик рассердился. Но всё же пришёл в другой раз и долго мучил «Положением женщин-работниц».

На один из мартовских вечеров 1919 был назначен концерт. Артистов снова задвинули и выпустили первым номером Глеба Константиновича с докладом «О женском пролетарском движении». Василиса высидела минут десять и пошла из зала, не приглушая шагов.

Была младшей – стала старшей

Лет до девяти у Василисы был младший брат. В их околотке меньше четверых ребятишек не заводилось, а у Ковригиных только двое – она да Сёмка. Сначала он казался ей живой куклой, но когда встал на ножки, оказалось: одна ножка короче другой, а куклы ведь не хромают. Василиска испугалась, что ребятишки будут Сёмку дразнить – и стала защищать его от ребятишек. А потом защищала от бешеного петуха, от быка бодучего и от слишком жаркого солнца. Отдавала ему первую малинку, первое яичко от пёстрой курочки. Звала Семечкой, а он звал её Васькой и ходил по пятам, забывая о матери. Та смеялась:

— А ну как в школу скоро Василиску возьмут? В сумку прыгнешь к ней или на закорки усядешься?

Семечка ронял голову, но слезу не пускал, а только сильно задумывался. И вот в то самое лето 1896-го, как Василиске в школу пойти, отправили её к тётке в Смоленщину, на прополку. Проездила три недели, а как вернулась, Семечку не узнала: вырасти он не вырос, но глядел-то вокруг как маленький крепенький мужичок, что-то будто считавший в уме и чем-то недовольный. Василисе сказал после небольшого раздумья:

— Приехала, значит.

И всё, перестала она быть старшей. А Семечка стал Семёном и поднимался теперь вместе с отцом и вместе с ним шёл на хозяйственный двор – что-нибудь мастерил там, мёл, вывозил коровьи лепёшки.

Околоточные мальчишки все лазали летом по огородам – набросать за рубаху чужих огурцов, объесться соседской малиной считалось удальством; но Семён поселился в шалаше, а налётчикам объявил:

— Буду солью стрелять, тятька мне заготовил патроны.

Лет двенадцати подружился он с квартирантом Легосовым, печником, и стал ему подавать кирпичи, а к шестнадцати разобрал в родительской бане старую каменку и новую сложил. Плотничал с отцом, причём требовал за работу денежку и откладывал на столярный инструмент; правда, первую-то копилку передал Василисе «на обзаведение» – когда замуж пошла. Хотя с мужем её Фёдором и не сошёлся.

Своей семьёй обзавёлся когда отстроил уже собственную усадьбу. Ох как завидовали его Дарье, и никто и подумать не мог, что на тридцать втором году, в 1919, уважаемый всеми Семён Ковригин вдруг поступит в типографию учеником(!) печатника, снимет тесный угол неподалёку и сойдётся с забастовщиками.

От такого поворота растерялись и родители, и тесть с тёщей; у жены и вовсе изумление не сходило с лица. И только тётка из Смоленщины не удивилась:

— ДолжОн был сорваться твой Семечка, Василиса, а то ведь чистой воды ангелок. Тесту надобно выходиться, а парнишке перебеситься. Те, которые от пелёнок сурьёзные, всё одно срываются – когда в возраст войдут. Но тогда уж не всыплешь им ремнём: была воля да вышла.

Василиса кивала, соглашаясь. Она опять стала старшей сестрой, но не знала, как брату помочь.

«Во всём виноваты Белоголовые!»

По понедельникам и четвергам Семён Ковригин ходил на биржу труда – и будто что-то там оставлял всякий раз. Он не сворачивал вместе со знаменскими в пивную, но, как и они, наливался злостью. И подбородок у него тяжелел и выдавался вперёд. Прежде Семён каждое утро брился, а тут опустил бороду, и она торчала теперь странным рыжим клином. А все иркутские Ковригины были светловолосы, круглолицы и бороды носили окладистые. Семёна долго не узнавали в его новом обличье, но оно отвечало его нынешнему состоянию.

— Кто угодно получает работу, но только не мы, печатники! – угрюмо повторял он сестре.

Василиса выдерживала минуту, давая загаснуть его раздражению, и подавала белёный чай с черёмуховым пирогом. А после осторожно пробрасывала:

— Ты ведь и как печник на бирже зарегистрировался?

— Да, и как печник, и как плотник, но безо всякой надежды ведь: до лета на них заявок не будет. Вот печатникам и зима не указ!

— Тоже ведь не всегда есть работа...

— Заказов много, я узнавал. Заказов много, а у Белоголового машины простаивают! – рыжий клин взметнулся к образам, нацелившись в Николая-угодника.

«Только б не в Иннокентия! – взмолилась Василиса, бросая робкий взгляд на суровый лик святителя. – А святой Николай не рассердится, он поймёт.

Николая-угодника у Ковригиных почитали семейным покровителем – с давней ещё поры, когда прадед Семёна и Василисы выскочил на мороз в чём пришлось – шибко он рассорился с женой Акулиной. Бросился за ворота, а на лавочке незнакомый старичок в лёгонькой васильковой рубашке и плисовых шароварах, с глазами весёлыми. Вроде как и не мёрзнет совсем.

— Не серчай, Степан и возвращайся к своей Акулине: ребёночка он ждёт. Проживёшь с ней счастливо всю жизнь.

— Почто знаешь про Акулину, дедушка?

— Все вы мои знакомцы, – и ножкой весело покачал, а на ножке-то одни лапти на босу ногу.

— Кто ты, дедушка? Где живёшь?

— Зовут меня Николай. А живу я в соседстве с тобой, на горке, – и на церковь указывает.

Оглянулся Степан, а старичка уж и нет...

Пошёл на другое утро в церковь. В спину лёгонький ветерок, будто и не февральский. У батюшки голос простуженный, но густой, как настоянный мёд. Свечки сальные светят тускло, но отчётливо видно образа. Степан вглядывается – и Николай-угодник подмигивает ему.

История эта передавалась от отцов к детям, но пересказывалась нечасто – Николая-угодника не беспокоили, но свято верили в его покровительство. И теперь, глядя в гневное лицо брата, Василиса взывала мысленно к Николаю-угоднику: "Наставь его, дай ему разума!"

А вслух говорила:

— Белоголовому никак нельзя вас нанять: вы его разорили своей декабрьской забастовкой. Он машины купил, бумагу, нанял помещение; ему, может, и дом пришлось заложить или взять в долг под проценты. Он рассчитывал деньги вернуть, а вы вон как ему подкузьмили-то!

— Ды мы только выполняли требование забастовочного комитета. Опасно быть штрейкбрехером, и семейному человеку об этом нельзя не думать.

— Конечно, никто вас за это не упрекнёт. Но и Белоголового...

— Да этот Белоголовый сам во всём виноват: надо было по первому требованию дать прибавку к зарплате – и обошлось бы!

— А как же требование городского забастовочного комитета?

— Ну там тоже не дураки, наверное! Главное – не соглашаться на подачки. Ты посмотри, как в других-то городах: томская управа недавно постановила выплачивать всем своим рабочим с заработком триста в месяц тридцать процентов прибавки, меньше, чем триста – сорок процентов. А у нас на товарной станции Иркутск грузчики получают по 222 руб. в месяц – и только-только созрели до забастовки.

— Недавно шапочники сезонной мастерской постановили в несколько раз увеличить свои жалования. Они тоже грозят забастовкой, а ведь не понимают простого: если исполнить их требования, мастерская просто закроется.

— Ладно, пойду я. Хорошие у тебя пироги, Василиса.

Не будем ссориться, просто уволим всех женщин

19 февраля 1919 года в иркутском профсоюзе печатников прошло очередное собрание. Председательствовал Боровский. Он же сделал доклад о текущем положении и озабоченно сообщил:

— У нас в забастовочном фонде образовался дефицит, – осторожно обвёл взглядом зал, – в 2317 рублей. Мы, правление, предложили членам профсоюза отчислить однодневный заработок, но по непонятным причинам поддержали только профкомы типографий Окунева, губернской и штаба военного округа. А рабочие Макушина, «Забайкалья» и «Гранита» отказались. Таким образом, наши безработные поставлены в тяжёлое положение. Они рассчитывают на срочную выдачу им больничных пособий.

— Из забастовочного фонда? – насторожённый голос из зала.

— Нет. Как я уже говорил, в забастовочном фонде дефицит...

— Значит, мы должны передать им свою больничную кассу?

— Именно это и хотел я сказать. Другого выхода нет.

Боровский рассчитывал на поддержку членов правления, но они неожиданно разделились, пришлось мигнуть запасному Кашину.

Тот сразу вскочил и громко, отчётливо:

— У меня отличное предложение! Предлагаю не будировать этот вопрос, а чуток обождать. Вот когда у нас кто-то три получки подряд не сделает отчислений в забастовочный фонд, тех уволить, а на их места принять безработных.

Председательствующий подхватил:

— Собрание безработных постановило распределить их по типографиям незамедлительно. То есть на какое-то время уступить им места.

Зал как будто не понимал.

— А мы-то сами куда? – очумело переспросил печатник из «Гранита»

— А вам мы устроим гулевые дни, – обворожительно улыбнулся Боровский.

— А кто нам будет платить?

— Зачем же платить, если дни гулевые? Кажется, вы не поняли; в отпуск вас отправим, без сохранения содержания.

Зал вышел из оцепенения и так загудел, что пришлось второй раз выпустить Кашина. И тот громко, отчётливо, со всем присущим ему артистизмом предложил:

— Не будем ссориться. А просто уволим всех женщин, и на их места примем безработных мужчин!

Все быстро согласились и поддержали голосованием.

Семён не хотел никому рассказывать о собрании, но всё же не удержался – ему не терпелось узнать, что скажет сестра. Но она ничего не сказала, просто выслушала. А оставшись одна, сняла со стены икону святого Николая:

— Слабые они, дай им силы! И дай им разума, ведь не ведают, что творят: увольняют с предприятий, которые им не принадлежат.

— Мало дать – надо взять. Не видят. Не слышат. Не берут...

По свидетельству газеты «Мысль» от 13.03.1919., в феврале 1919 г. на иркутской бирже труда зарегистрировалось 492 безработных (368 муж. И 124 жен.) Из них мужчин: спецов металлообработки – 28, деревообработки – 21, обработки продуктов животноводства – 4, обработки волокнистых веществ – 1, бумажного и полиграфического производства – 57, производства пищевых продуктов – 11, строительных рабочих – 4, продавцов –  17, работников транспорта – 11, для личных услуг – 48, работников гигиены – 3, работников свободных профессий – 2, конторских и иных служащих – 38, прочих профессий –  143. Женщин: для швейного производства – 3, для торговли – 8, для личных услуг – 63, для гигиены – 6, конторских служащих – 11. В феврале 1919 г. зафиксировано 1793 явки безработных. Спрос на труд составил 160 мест, реально же места получили 104 чел.

15.11.1918 г. в Иркутской обозной мастерской установили следующие оклады: слесарный мастер – 480 руб. в месяц, кузнечный, колёсный, литейный, столярный мастера, а также инструментальщик, машинист, электротехник – 450 руб., пом. машиниста и электротехника –  420 руб., конторщик 1-й категории – 400 руб., кочегар – 360 руб., конторщик 2-й категории – 350 руб., табельщик и кладовщик 2-й категории – 350 руб., малярный мастер – 350 руб., конторщик 3-й категории – 300 руб., караульный, рассыльный, чернорабочий – 260 руб., маслёнщик (мальчик) – 130 руб., кузнец 1-й руки – 17 руб. 50 коп. (в день), каменщик 1-й руки, колёсник, литейщик, маляр, слесарь, столяр, токарь – 17 руб. (в день), кузнец 2-й руки – 16 руб. 50 коп. (в день), каменщик 2-й руки – 16 руб. (в день), шорник – 16 руб. в день, кузнец 3-й руки – 15 руб. 50 коп. (в день), каменщик 3-й руки, молотобоец – 15 руб. (в день), старший чернорабочий – 14 руб. (в день), мальчик 1-й руки – 7 руб. (в день), мальчик 2-й руки – 5 руб. 50 коп. (в день), мальчик 3-й руки – 4 руб.

Служащие Иркутского отделения Русско-Азиатского банка получали от 300 до 750 руб. в месяц, плюс 50% надбавка на дороговизну и наградные в размере трёхмесячного оклада.

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам