ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

По следам Чингиз­-Хана

Василий ФЁДОРОВ   
11 Октября 2018 г.
Изменить размер шрифта

1110 fedorov

Говорят, что сон – отражение жизни. Но если и отражение, то настолько причудливое, настолько засимволизированное, что даже нельзя обнаружить его связей с реальностью. По-моему, нам передаются по наследству даже сны наших родителей, больше того – далёких предков. А почему бы нет, если из рода в род, несмотря на множество смешений, незримое семя переносит человеческие черты – нос, подбородок, рисунок бровей, родинку, физическую конструкцию, психический склад. Почему бы не предположить, что яркий сон предка или что-то сильно пережитое им, осевшее в нём, дремлет в мозгу его потомка. Разве то, сильно пережитое, менее значительно, чем неприметная родинка?

Помню, после юбилейного праздника Саят-Новы мы, группа русских поэтов, ехали в машине из Еревана в Тбилиси. Дорога для меня была незнакомой, как и горные пейзажи, менявшиеся от поворота к повороту, от спуска к спуску. Смотрел я на них с тем лёгким туристическим интересом, когда видишь не то главное, к чему едешь, а нечто попутное, душевно не запрограммированное. Но вот за спуском и поворотом влево перед нами распахнулась горная долина, при виде которой моё сердце защемило в тоске воспоминаний чего-то давнего. Мне почудилось, что когда-то давно-давно я уже видел эту долину в буйстве трав и цветов, с высокими мясистыми стеблями татарника на откосах, с белым кипением дягиля у подножья горы. Всё увиденное было кровно – близко до слёз, не менее знакомо и близко, чем вид на заозёрные марьевские луга...

Откуда у меня эта память, если прежде я никогда не видел горных долин? Может, от книг о Кавказе? Но тогда меня взволновали бы и другие долины, встречавшиеся на пути. Откуда ко мне пришли подробности памяти? Не от памяти ли предка, который в смертной тоске глядел и глядел на эту долину с того же откоса? Всю жизнь потом её видела каждая его клетка...

Также я никогда не видел степи, не видел пустыни и вообще никогда не думал о том, что однажды увидел во сне.

А увидел я, что иду по безлюдной пустыне, выбитой конницей Чингиз-хана. Копыта степных лошадей оставили крупные, как блюдце, следы. По всему чувствовалось, что орда проскакала здесь несколько дней назад. Уже начали распрямляться прибитые копытами травинки, но ещё пахло конским потом и самим Чингиз-ханом.

Был день. Небо висело чистое, без единого облачка, а солнца почему-то не было, отчего всё больше и больше нарастало чувство покинутости. В дневных сумерках, далеко-далеко, за краем выбитой степи, виделось багровое зарево пожара. Шёл я именно на этот далёкий пожар. Не знаю, откуда и зачем. Видимо, к нему меня гнала безлюдность. Ничего живого. Только где-то в поисках матери надрывно плакал одинокий жеребёнок. Но его я не видел. Вскоре и он затих. А там, где багровело пожарище, была жизнь, может быть, её агония, но всё-таки жизнь.

Во сне времени нет. Не знаю, сколько его прошло, когда я набрёл на огромный очаг Чингизхановой стоянки. На таком очаге, как я догадался, могли целиком зажаривать лошадь. Был он круглый и примерно на полметра приподнятый над землёй. По виду зола и пепел в нём были уже холодные, но я всё же решил проверить и запустил в него руку. Рука вдруг нащупала что-то твёрдое и округлое. Вытянув руку из золы и разжав ладонь, я увидел на ней благородный камень с голубиное яйцо, одетый в лёгкую дымку пепла. Я поднёс его к губам и сдунул пепельную дымку. Он оказался изумительно гладким и прозрачным, как безгрешная детская слеза. Пришла догадка, что этому камню нет цены. Переложив его в левую руку, правой я снова полез в пепел очага. И снова в моей руке оказалась находка. На моей левой ладони лежали уже два камня совершенно одинаковой величины и прозрачности.

Ещё два раза моя рука побывала в золе, ещё два раза мои губы сдували пепел с находок. Рыться в другом месте я не стал, а зажал в левой руке своё сокровище и по выбитой степи снова зашагал в сторону далёкого пожарища...

Этот сон приснился мне в конце войны. На нашем авиазаводе стало уже свободней, и меня отпустили в Марьевку. Жил я там у Василия Наумовича, брата моей матери. Как-то разговорились о снах, и я рассказал ему о выбитой степи, о Чингизхановом очаге и необыкновенных камнях. Василий Наумович в отличие от мамы никогда не был большим разгадчиком снов, но пофилософствовать при случае он любил. В то время я уже начал печататься, и слух о моём писательстве дошёл до него. Глядя куда-то вдаль стариковскими глазами, подёрнутыми такой же пепельной дымкой, что и мои камни, он заговорил витиевато и раздумчиво:

– Оно, конечно, если по-научному, то сны вроде бы влияния на жизнь не оказывают. Опять же, если взглянуть с другого факта, то зря-то сну тоже ни к чему бы приходить. Выходит, так, Василий Димитриевич, – впервые извеличал он меня, – ты вот, значит, пишешь, и, значит, будет тебе в твоём писании четыре удачи...

Такое толкование пришлось мне по душе. С тех пор перевалило за четверть века. По мере сил и охоте я писал, учился и снова писал. Теперь, вспоминая сон и дядину разгадку этого сна, всё чаще думаю: а что, эти четыре удачи уже позади или они всё ещё впереди?

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам