ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Письма в прошлое

Галина КРАВЕЦ   
01 Июня 2017 г.
Изменить размер шрифта

Кравец – девичья фамилия Галины Максовны Константиновой, под которой её с детства и студенческих лет знают многие иркутяне, а также любители поэзии. С 1979 года, после окончания факультета кибернетики Иркутского политехнического института, она живёт в Братске, где до выхода на пенсию работала инженером-системотехником. Её стихи печатались в журналах и альманахах «Сибирь», «Зелёная лампа», «Иркутское время», «Литература Сибири» (Красноярск), «Северо-Муйские огни», в коллективных сборниках. Есть и книжка стихов «Заповедная зона», вышедшая в 1998 году. Галина Максовна активно участвует в литературной жизни города, у неё широкий круг общения на творческих сайтах, а кроме того, она ведёт занятия в детском литературно-творческом объединении «Карамбулька». Сегодня мы представляем прозу Галины Кравец, обращённую к её иркутскому детству.

Я никогда не писала дневников. Но всегда любила писать письма. В юности вместо дневников я писала письма, то ли себе, то ли своему первому любимому... Можно писать письма себе в будущее. Но мне хочется написать себе в прошлое... себе той, маленькой, познающей мир, удивляющейся своим открытиям.

Наверное, это будет калейдоскоп воспоминаний, беспорядочных и удивляющих, как картинки в старом детском калейдоскопе. Мой калейдоскоп был в картонном корпусе с каким-то полинялым рисунком. Разбирала я его миллион раз, вытаскивая все зеркала и стёклышки, часто экспериментировала, убирая одни осколочки или добавляя другие и подолгу потом разглядывала складывающиеся узоры. Но никогда они мне не нравились так, как те, которые получались при самом большом разнообразии мелких разноцветных стекляшек. Разнообразие! Яркость красок и насыщенность картинок. Вот, пожалуй, что отличало моё детство – жизнь казалась ярким красивым праздником, который никогда не кончится.

Счастливое утро

Это – когда просыпаешься от запаха сладких блинчиков. Лениво и сонно проворачиваются мысли, обволакивает расслабляющая нега, и ты понимаешь именно по этому запаху, ещё не включив сознание, что сегодня – суббота! Мама стряпает блины, можно немного поваляться в постели, отдавшись лени. И потом с наслаждением уплетать мамины блинчики со сметаной (как папа), с вареньем (как брат), разогретые в масле (как мама, потому что пока нам пекла и нас кормила, её завтрак остыл, и она разогревает себе блинчики в сливочном масле, поджаривая оставшиеся несколько штучек все вместе, прямо стопкой в сковороде).

Это – когда просыпаешься первого января и бегом босиком бежишь к ёлке. Где, где там подарки от Деда Мороза? И неважно, что тебе уже 6, или 10, или 15, и ты точно знаешь, что никакого Деда Мороза не существует! Ведь подарки есть! И там обязательно что-нибудь желанное-загаданное или наоборот настолько неожиданное, что дух захватывает!

Это – когда в день рождения просыпаешься ночью, в темноте угадываешь стул с подарками возле кровати. И обязательно наощупь, не включая свет (чтоб не разбудить брата, который спит тут же в комнате), ты пытаешься перебрать всё, что там есть, понять, а что это тебе приготовили твои родные? И, успокоившись, что подарки есть, никто о тебе не забыл, что подарков много (и уже неважно даже, а что же там лежит), ты засыпаешь до утра, умиротворённый и довольный, что ещё капелька тайны осталась, что утром тебя ждёт что-то, что ты ещё не разгадал до конца!

Самый запоминающийся подарок? Наверное, это тогда, когда мама втайне от меня сшила двум моим самым большим куклам Ларисе и Марине зимние пальто с меховыми воротниками, с шапочками из того же меха, обула их в сапожки сшитые и усадила их возле моей кровати. Это было тогда, когда ещё не было этих многочисленных Барби с их шикарными гардеробами. И я несколько лет подряд, наверное, где-то с 5 до 8 лет засыпала накануне дня рождения с мечтами о кукольном гардеробе, с платьями и пальто, с туфельками и сапожками и многими мелочами. И так велико, видимо, было разочарование на моей мордочке поутру, что мама не выдержала и пошила наряды моим любимицам. Больше всего меня мучил вопрос, когда же мама это успела сделать, ведь она целый день на работе, вечером крутится в кухне допоздна... И ещё не одно десятилетие после моего отъезда из родительского дома эти куклы жили там, ими играла моя дочь в редкие наши приезды. И даже когда родителей не стало, ещё многие годы они там ждали нашего приезда в отпуск, старились и дряхлели, словно люди. Расставание с ними навсегда было неизбежно и так болезненно.

Или самое счастливое утро, когда просыпаешься в родительском доме оттого, что подозрительно тихо. Не дёргает тебя за одеяло двухлетний сын с какой-нибудь нелепой просьбой, типа «Хочу писать» или «А когда будем кушать?»

Оттого что закрыта дверь в твою спальню и только слышно еле-еле звяканье посуды, приглушённый шёпот мамы: «Тише, пусть мамочка твоя поспит немного». И вдруг ощущаешь себя не мамой, не женой, а маленькой девочкой, накрытой неосязаемой пеленой маминой заботы.

Я очень давно не просыпалась счастливой...

Запреты

Было несколько родительских запретов в моей жизни. И конечно же, как каждый запретный плод, самым желанным было вкусить запретного.

Когда мне было примерно лет пять, мы жили в кирпичном многоквартирном доме, а во дворе его было много деревянных домишек «под снос». Когда расселили людей из них, дома начали разбирать. Вот эти­то полуразрушенные дома, с рассыпанным скарбом, с провалившимися полами, с выбитыми окнами и манили детвору всего двора, как запретный ящик Пандоры. Не было ничего желаннее пойти поиграть «на руинах», как говорили у нас. Там были несметные сокровища: битые цветные стёкла от самых разных ваз и сервизов. А каждый уважающий себя ребёнок в те времена имел свою коллекцию цветных осколков – предмет гордости и хвастовства. Брат со своей компанией 10­12­летних подростков пропадал там часами. А мне было запрещено не только самой туда ходить, но и рассказывать маме, где Женька гулял. Этот двойной запрет давил на плечи, отравлял жизнь и подталкивал к самым непредсказуемым поступкам.

Например, однажды «взрослый» Вовка (лет 14!!!) с соседнего подъезда предложил покатать меня на велосипеде вокруг нашего дома. Это тоже было запрещено, потому что я его хорошо не знаю, потому что за домом дорога с машинами, потому что «со двора ни ногой!» Но ведь брат ушёл «на руины», он нарушает мамины запреты, значит, и мне можно! И я гордо усаживаюсь на жёсткую раму к Вовке, я горланю громко во всё горло песни и говорю ему: «Это ты не меня катаешь, это просто у тебя радио играет. Видишь, как громко поёт!»

Но однажды у нас несколько дней жил Женькин друг, потому что его родители уезжали ненадолго и попросили маму присмотреть за Мишкой. Наши мамы дружили, папы работали вместе, и ничего особенного в той просьбе не было. Это было весело – играть втроём. Я жалела только, что Мишкиного братика, двухлетнего Игоряшу, тоже не оставили пожить у нас... И вот из очередного рейда «на руины» Мишка вернулся с разорванной губой. Они с Женькой пришли все грязные, Мишка с окровавленной рожицей, и самое главное, долго что­то выдумывали и дрожащими голосами объясняли, где же они так разукрасились. Ведь о том, где они лазили, говорить нельзя!

Конечно, мама всё узнала потом. Мишке зашили в травмпункте рот, маме пришлось объясняться с тётей Таней, Мишкиной мамой, почему не доглядела... А я на всю жизнь запомнила, что мамины запреты «растут» не на пустом месте. Всё обоснованно. И если мама сказала «это опасно», значит, этому можно верить.

Ложь

В нашем доме царил культ правды. За ложь наказывали строго лишением удовольствий и прогулок. Родители были порой очень строги и неизвестно, что было страшнее: родительский гнев за провинность или гнев за попытку солгать, выгораживая себя.

Этажом ниже жила моя подружка Вера. Побывать у неё дома, поиграть там было всегда заманчиво и жутко интересно. Потому что там всё было не так, как дома. Её родители много лет проработали в Китае, дом был полон чудесных необычных вещиц, куклы у Веры были изумительные, фарфоровые лица и руки, такие, которые сейчас считались бы коллекционными. Нам и тогда не особо разрешалось их трогать. Но удержаться было невозможно.

Мне разрешалось бывать в том доме, тем более что папа Веры был непосредственным начальником моей мамы. Но не более, чем часок, не нарушая приличий!

А бабушка Веры угощала всегда такими вкусностями! А мама её знала столько стихов и песенок на английском! И она вязала такие наряды для Вериных кукол... Было большим соблазном поиграть в том доме и два, и три часа... Но нельзя, мама будет ругать! И вот в моём восьмилетнем мозгу созрел гениальный план! Надо создать ситуацию, когда мама не накажет за ослушание. Например, если я теряю ключ, то мама только пожурит слегка и порадуется, что я не гуляла весь день по весенним лужам, не продрогла, а нашла пристанище у соседей! Но терять ключ, это всегда чревато тем, что папа будет искать новый замок, мучиться весь вечер с дверью, меняя замки (а вдруг кто-то найдёт ключ и придёт, когда маленькая дочка одна дома?!). Тогда нам с Верой приходит в голову новая великолепная идея: ключ надо потерять «на время», а потом его «найти»! Во дворе у нас построили новую телефонную станцию, и вокруг неё начали отсыпать гравием дорогу. Эти огромные кучи гравия насыпали ещё с осени, а нынче уже весна! Зароем ключ, запомним место и назавтра «найдём» ключ. Вот обрадуется папа, что не надо замки менять! Сказано – сделано. Соорудили башенку красивую над могилкой ключа. Веточку воткнули, чтоб заметнее было. И с обеда до самого вечера играли у Веры всласть. И в магазин с весами крошечными с настоящими гирьками (ни у кого во дворе таких не было!). И в доктора. И в куклы, примеряя на них нескончаемые наряды, связанные мамой Веры. Потом учили английский с Вериной мамой. Пили чай с её бабушкой. А когда пришли мои родители, они нашли приколотую к дверям незатейливую записку, над которой потешался весь подъезд: «Мама! Я у Веры. Ключ потеряла. Верёвка на шее». Эта верёвка – это был мой главный аргумент. Ведь строго настрого запрещалось снимать с шеи ключ на верёвочке, чтоб нигде не потерять его. Мы все бегали в то время с ключами, висящими, как драгоценные кулоны. А у кого несколько ключей было в связке, так те позвякивали, как колокольчики у козочек, и всем было весело. Так вот, то, что верёвка на шее осталась, а ключ волшебным образом потерялся – было самым загадочным во всей этой истории. Но моей же вины в том не было?

Конец этой истории был непредсказуем! Пожурили-посмеялись родители над моей «верёвкой на шее», но делать нечего, спать легли с планами назавтра в очередной раз (сколько же мы с братом ключей до того реально теряли?!) поменять замки. И каков же был мой ужас, когда наутро я проснулась от натужного рёва тракторов, разравнивающих ту гравийную дорогу у нас под окнами! Мамы с папой уже давно нет, а меня до сих пор мучает раскаяние. Я так и не призналась, что это излишне, когда папа старательно врезал новый замок. Не призналась, что ключ никто и никогда не найдёт. Что он надёжно упрятан под новенький асфальт за окнами.

Захлопнуть дверь и ключ похоронить

На сутки, чтобы не ругала мама.

Как просто было нам тогда решить

Свободу обрести путём обмана.

И где найти нам тот заветный ключ,

К свободе открывающий дорогу.

Чтобы, пройдя раскаяния путь

Вернуться в детство, к отчему порогу.

Страх

Это было самое начало нового 1965 или 1966 года, точно не помню. Ещё во всех домах стояли наряженные ёлки. Ещё детвора не насладилась первыми каникулярными январскими деньками. Я проснулась, когда родители уже ушли на работу, и сидела в зале с книжкой (кажется, это было что-то захватывающее о Шерлоке Холмсе). Я старалась не шуметь, чтоб не разбудить старшего брата, который любил в каникулы поваляться в постели подольше. И вдруг всё вокруг затряслось мелкой дрожью, зазвенела посуда в серванте, игрушки на ёлке, которая начала раскачиваться. Мне показалось, что книжный шкаф за моей спиной сейчас опрокинется на меня!

– Женька! – закричала я во всё горло, – Что это такое? Сейчас ёлка упадёт!

– Дура, – спокойно отвечал разбуженный и слегка раздражённый от этого брат, – у нас крест от ёлки к полу привинчен, так что не упадёт.

– Женька, сейчас шкаф на меня упадёт!

– Дура, пересядь из этого кресла, и не ори, – опять спокойно отвечал брат, – подумаешь, землетрясение!

А потом в двери начали оглушительно звонить. Пришла соседская бабушка с годовалой Оленькой на руках и заторопила:

– Быстренько выходите на улицу, немедленно все выходите. Землетрясение! Сейчас ещё толчки, наверное, будут. Опасно дома оставаться.

Кое-как одевшись, мы выскочили во двор, где вокруг Оленьки с её самоотверженной бабушкой столпились все дети из нашего подъезда. Всё казалось забавным новогодним приключением. И только увидев торчащие голенькие ножки из-под одеяла, укутывающего Оленьку на тридцатиградусном морозе, я вдруг осознала своим детским умишком, что это всё серьёзно и страшно. СТРАШНО.

Много лет спустя, будучи взрослой, уже после разрушительного Спитакского землетрясения, я читала в интернете и в газетах о том, что землетрясение в Иркутске в том далёком году было одним из сильнейших в 20 веке в нашем регионе.

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам