ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Семь мгновений предзимья

Семён Устинов   
05 Сентября 2018 г.
Изменить размер шрифта

book

Из книги «На заповедных просторах: записки и рассказы эколога»

Семен Устинов

Ждал, что знакомые эти склоны в долине Утулика раскрасятся, как обычно, к середине сентября, а они запылали только в конце его: берёза в жёл­тый, осина в бордовый, рябина в красный, ива и лиственница в рыжий. Травы многие в бурый. Многоцветье это сопровождало идущего по Хамар-Дабану, по долинам его рек необычайно долго, вплоть до последних чисел сентября. Но зато первые дни октября заявили о себе решительно, налетел ветер и распорядился: зелёную хвою оставить, листья – на землю!

Замечательное явление – падающая с берёз, осин, кустарников листва. Вот слетели первые листья, самые слабые. Больше нет. Ветер удивлённо замер: а что, не все? Зайдя с другой стороны, прибавил духу – ещё несколько сорвалось. Наконец ветры, дующие с гор и с Байкала, объединились и мощными рывками за минуты сорвали всю листву. И у каждого листика своя судьба: кто спокойно тут же улёгся в лесном пологе, самые счастливые попали в реку. Светлые осенние воды – какая бы ни была глубина – дно видно, понесли их в загадочную даль. Такой участи удостаивается чаше других листва ив, они всегда растут на берегах рек. Листва на дне имеет большой смысл: она, перегнивая, станет пропитанием для беспозвоночной живности – рыбьего корма. Плывёшь на плоту в такое время – и вся река под тобою в маленьких попутчиках – цветных листочках ивы: одни плывут по поверхности, другие в толще воды, третьи у дна. Эти последние уже напитались водою и скоро лягут на дно. Падающая и плывущая в вечность листва рождает чувство сопричастности: всё как у нас.

Многие лесные, полевые птицы уже улетели на юг. Задержались самые выносливые да самые легкомысленные: трясогузки, синехвостки, горихвостки, овсянки. А 28 сентября высоко под самыми облаками, еле разглядел, на юг прошла огромная, более ста птиц, стая журавлей. Не услышав божественные их клики, не узнал бы о путешественниках.

Вершины гор с конца августа кто-то белил несколько раз, но необычайно тёплые солнечные дни сводили на нет эту работу. И только в самый конец сентября те, высота которых под две тысячи метров, сохранили свой наряд. Тёплые дни конца сентября бросили вызов осени, многие травы зацвели во второй раз: в степи проснулись жёлтые маки, в лесу жарки и цветы шиповника. Робко: «Не помешаем?» – распустились в тени рябины прямо под моими окнами три жарочка, гости мои из близкого леса.

Вторичное цветение всегда вызывает горькое недоумение: ну куда вы?! На днях снега, ветры, морозы, а они зачем-то расцветают. Чего же весною вам не хватило... Это как никогда не могущая сбыться мечта обездоленного человека о светлом и высоком. Чувствуется в этом явлении и какая­то жертвенность для того, кто заметит.

В середине сентября наступила в лесах золотая пора жизни лесных красавцев изюбрей, её разделили и лоси – эти мрачноватые выходцы из таёжной древности. Первые запели высоким чистым голосом, вторые восхищают своих подруг хриплыми выкриками-стонами. Не знаешь – до смерти напугаешься, в ночи-то тёмной услышавши.

И вот упал снег, он уже не сойдёт до весны, не стает. Поближе к предзимью устраиваются до апреля норники – от бурундука, барсука до медведя. Сурок высокогорный, правда, спит уж с августа. Самый беспечный из них – барсук – дольше других бодрствует, а при поздней оттепели ещё и отваживается побродить по окрестностям. Узкой когтистой лапой налепит, шельма, следы свои на мокрый снег, поди – догадайся, кто это наследил. Истинный пришелец.

Как-то оказался я на Китое выше всех в его долине поселений, в местечке Бурутуй. Было у меня намерение провести учёт численности изюбрей в брачную пору. На берегу реки одинокий кордон лесника, его хозяин Петрович говорит: «Реку перейдёшь, поднимись вон на ту вершину, сиди там до утра, слушай. Костёр большой не надо, только чтоб не околеть. С разных сторон запоют».

Забегая вперёд, скажу – зверя тогда я не услышал. Зато было и событие запомнившееся.

Вот перебрёл я люто холодный Китой, поднимаюсь на ту вершину. Красивый редкостойный сосняк, разбавленный стройными берёзами. Куртинки тоже уже облетевших осинок. Под ногами пожухлые травы, едва прикрытые снегом. Идти приходится с нежелательным шорохом. Перед выходом на саму вершину стараюсь идти беззвучно, чтобы потаённо заглянуть, что там – на той стороне. Таёжники всегда так поступают, и расчёт иногда оправдывается – многое из лесной жизни подсмотреть удаётся.

Пробираюсь вот так тихо между больших камней, каменных обломков, обычных там, на вершинах, даже дыхание придерживаю. И – чуть языка не лишился: прямо из-под ног вниз по склону кто-то с шумом швырнул большой желтоватый то ли мешок, то ли сумку, не поймёшь что. Аж во рту кисло стало. В шкобыряюшем по камням, сучьям, пятнам мокрого снега, траве полёглой не сразу узнал барсука. Он, чтобы скорее удрать, именно шкобырял, прыгал, падал, переворачивался с брюха на спину, сбоку набок. Теперь бы хохотать до упаду, а я онемел от столь стремительной смены гробовой тишины на яростную трескотню, шум. Да и виденьице! В жизни ничего подобного не видел. Барсук, пролетев метров двадцать, исчез за валуном. Придя в себя, я пошёл туда в надежде найти его там затаившимся, но обнаружил только нору с сильно «засаленными» краями. Это означало – она жилая. Что барсук делал под вершиной, где я вплотную подошёл к нему и так напугал? А ничего я не понял, думаю – грелся он на камне в последних лучах осеннего солнца, да и закемарил. С кем не бывает.

Но предзимье, меж тем, проходило следующее своё мгновение – замерзание сначала стоячей воды лесных озёр, стариц, тихих прибрежий, а затем и речных течений. Последняя рыба, кроме той, что осталась зимовать на своих уловах, скатилась в большие реки, в Байкал.

Речка Большая на Баргузинском хребте стремительна, бурлива, но есть на ней синие бездонные улова, и там, как положено, зимует харюз. Но он, похоже, не замирает на зиму в улове, а ходит по перекатам и кормится, по крайней мере в предзимье. Выхожу как-то из глубины леса к реке, она давно уж стоит, но посередине серебрится узкая полоска воды. И, как по заказу, там, куда упал мой взгляд, из узенькой полыньи на лёд спокойно вылазит этаким привидением выдра с бьюшимся харюзом в зубах. Тут бы ей и трапезничать, да щелчок фотоаппарата смахнул её обратно под лёд.

И наконец, одно из последних мгновений осени, это брачная пора у диких свиней кабанов и кабарожек, конец ноября. Кабаны по бокам к этой поре обрастают «плитами» прочнейшей соединительно-жировой ткани – «калканом», и теперь соперникам не страшны их клыки в борьбе за право оставить потомство. Кабаны в эту пору, как и многие другие самцы, особенно агрессивны, неустрашимы, во всём видят соперника, а кабан-секач, заворотень, и медведя не боится.

На Иркуте есть скалистая горная гряда Столбак, и на ней в снежное время собираются кабаны. Конец ноября, я базируюсь в маленьком зимовьишке, стоящем на берегу Взъёма – притока Иркута. Прямо от зимовья крутой высокий склон, мне надо на его вершину. Под самой вершиной стали видны крупные свежие следы кабана. Внимания, осторожности прибавилось, и вовремя: по соседнему мысочку, метрах в пятидесяти от меня, чувствуется – напряжённо, быстро идёт кабан, и виден хвостик, которым секач покручивает. Если хвостик у свиньи замер, замри и ты – это знак повышенного внимания зверя, он что-то заподозрил, прислушивается. Кабан перестал раскручивать хвостиком, остановился, чуть приподнял рыло и уставился вниз по склону. Я, медленно повернув голову, стал смотреть туда же. Никого там не заметив, услышал короткий всхрап и перевёл взгляд на кабана. Его не было! За эти две-три секунды зверь рванулся, взяв правее, и скрылся за мысочком. Видимо, он учуял меня.

Ну, и последнее мгновение предзимья в лесу – начало брачной поры у кабарги. И ведь самчики тоже дерутся! На севере Бурятии есть замечательное горное озеро Доронг. Замечательное многим, да хотя бы тем, что конфигурацией своих берегов очень похоже на Байкал в миниатюре. Для себя когда-то я называл его маленьким братом Байкала. Из него даже своя «Ангара» вытекает, незамерзающая, и зовут её Точа. На берегах Точи много кабарожек, и как раз идёт время гона – брачная пора. Я иду по приречному склону и вижу следы двух кабарожек. Зверьки как будто толкаются лбами, всё вокруг исследили. А вот и кровь на следу одного из драчунишек. Это его своими острыми сабельками-клыками противник поранил. Раненый прекратил драку и, пошатываясь, побрёл в сторону. Победитель не преследовал.

Осень-предзимье заканчивается ноябрём. Утихли многие страсти, пролетели яркие мгновения из жизни природы. На фоне столетий жизни дерева, реки, гор – это, конечно, только мгновения.

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам