По ту сторону войны. (Документальный рассказ)

Он никогда не был ни Валей Котиковым, ни Володей Дубининым, хотя и прятал свой пионерский галстук от немцев.

Мой собеседник Николай Петрович Ансимов, в быту просто Петрович, встретил войну, живя неподалеку от тогда еще никому не известной Прохоровки, где позднее сломала себе хребет вся машина вермахта. И было ему семь лет. И был он маленький, щупленький, белокурый курянин, вечно пропадающий в садах или на рыбалке.

Мы сидим с Петровичем у него дома. За окном отцветают наши сибирские яблони. На столе немудреная стариковская закуска: прошлогодние огурцы, чуть пожелтевшее сало да свежие стрелки лука-батуна из палисадника. Петрович смотрит в окно и вздыхает:

***

– Вот у нас под Курском сады были! Разве сравнишь? А соловьи?! До сих пор иногда ночью слышу. Да, видимо, больше мне туда не добраться. И годы не те, и денег нет. – Он достает мятую пачку «Примы» и закуривает. – А ты знаешь, что курево мне жизнь спасло? – внезапно оживляется Петрович.

– Брось ты, – отмахиваюсь я.

– Да ты послушай, – настаивает он. И я с удовольствием соглашаюсь. Рассказывать он умеет, хотя разговорить его порой бывает очень сложно.

– Так слушай. Было это осенью сорок третьего. Мы с пацанами погнали уцелевшую скотину в ночное. Человек нас было восемь-десять. Я самый младший. И надо же было нам на опушке найти брошенные немецкие машины. В одной снаряды были, в остальных барахло всякое – каски, форма, тряпье. Пацаны, конечно, касок набрали, снарядов танковых штук пять – мы в них за войну научились разбираться. Они уже были к бою снаряжены, то есть взрыватели накручены. На головках. Мы их обычно откручивали, каской прикроем, а под каской костерок. Взрыватель как жахнет, каска от этого улетала черт знает куда!

Так вот, начали мы взрыватели откручивать, пацаны постарше закурили махру. Я тоже канючу: дайте мне. А тут коровы в овсы пошли. Мне и говорят – иди, мол, скотину выгони, потому покурить дадим. Только я отошел метров на тридцать, сзади как рявкнет – меня волной унесло, как лист кленовый. Очнулся – и к костру. А там – яма! И никого.

Утром родители всех пацанов только по лаптям да по обрывкам портков узнавали. Снимали с деревьев и узнавали.

Наверное, взрыватель туго закручен был. Кто-то, видимо, тюкнул по снаряду, он и сдетонировал.

Петрович ткнул сигаретой в пепельницу, налил себе в рюмку и выпил, не приглашая. А меня всего передернуло от его рассказа.

Мы немного помолчали, а потом я спросил:

– Петрович, а ты помнишь, как война началась?

– Потому и помню, что мал был. Мы на сенокосе взрослым помогали сено грести. Дело за полдень было. Глядим, бригадир скачет, кричит: «Немец напал! Война!» Мы, конечно, «ура» закричали. Тогда же как было: «Если завтра война, если завтра в поход…»

А потом началось непонятное. Толпы беженцев, наши солдаты, черные от пыли и злости: колоннами, группами, поодиночке. Вдалеке стрельба, самолеты сутками летят, и все немецкие. А потом вдруг – тишина и пустота. Дня два никто не шел. Словно война кончилась. И утром как-то за околицей затарахтело, и в село штук пять мотоциклов влетело. Солдаты в черных куртках, все пыльные, но довольные, веселые, что-то по-своему гыркают. Мы за плетнем спрятались, смотрим – есть ли рога у немцев?

А они сразу же к колодцу, раздеваются до трусов – вот что меня, помню, поразило – все наши мужики кальсоны носили, а тут в трусах! Одежду они на плетень побросали. Мы повылазили, мотоциклы рассматриваем, никогда же не видели. И вот тут кто-то из малышни часы с плетня спер. Офицер стал одеваться, хвать – а часов нет. Все наши врассыпную, а я не успел. Стою как истукан. Офицер пистолет вытащил и мне в лоб целится. Все, сейчас убьет! Ну, у меня беда и приключилась – обмочился. Немец увидал такое дело и захохотал. Потом дал затрещину, и они уехали. А я недели две говорить не мог – язык отнялся. Мать думала, что на всю жизнь, но ничего, отошел. Все-таки страх был, жуть! И сейчас вспоминать страшно…

– Петрович, а что, все два года страшно было?

– Как тебе сказать? – Петрович подумал. – Мы же малые были, чего и не видели, чего не понимали.

– И что, у вас никого не убивали?

– Почему же? – пожал плечами Петрович. – Расстреливали. Но это к концу сорок первого стало. А до этого они нас даже салом и печеньем угощали. Продукты, конечно, у нас забирали. Но исполу: коровы две – одну оставят, десять мешков картохи возьмут, десять оставят. А вот к осени и началось. Помню, обоз они собрали. Уехали. А утром на машинах примчались эсэсовцы. С одного края деревни собрали сорок человек, всех подряд – и стариков, и мальцов. Согнали на площадь и расстреляли. Потом объяснили, что партизаны убили четырех ездовых. Вот они за каждого своего по десять наших.

Но так, без причины, не убивали, не грабили. Вот венгры, те как цыгане, все мели. Немцы их за это драли как сивого мерина. Как-то к нам мадьяр забрел и самовар прихватил. В это время немецкий офицер его увидел и прямо во дворе, при нас, выпорол его. Потом к нам зашел и у матери курицу спрашивает – кто-то у них там заболел, что ли? А у нас три курицы осталось и петух. Мы их на чердаке спрятали. Мать и говорит – нет, мол, курки. Немец головой кивнул и во двор вышел. И надо же было петуху прямо у него над головой разораться. Немец вернулся, мать обмерла, а он пальцем погрозил и говорит, что обманывать нехорошо. И ушел…

Вот так бывало.

Постой, постой, дорогой мой Петрович! То ли спьяну ты, то ли сдуру, но кислое с пресным путать стал. Тебе ли не помнить, что к сорок третьему ты лебеду с крапивой ел? А в деревне остались старики да бабы с детьми? Время – фильтр. Оно многое отсеивает. Но порой можно просто поставить не ту сетку, и тогда будут оставаться только крупные частицы. А мелочь уплывет, засоряя все и вся. И память. Ты ж сам сетовал, что мал был и не все помнишь, не все видел. Но ты не можешь не помнить, что село твое обнищало мужиками, сложившими головы под Москвой и Сталинградом и под твоей Прохоровкой. И кто знает, может, тот, пожалевший тебя офицер, добрый и хмельной от удачи первых дней войны, и положил твоего соседа под Наро-Фоминском?

Память – штука избирательная. Я все прекрасно понимал, глядя на пригорюнившегося Петровича. Без зла и умысла рассказывал он о «своих» немцах. А я не мог забыть кадры из фильма «Иди и смотри», где в отместку партизанам фашисты жгли простых жителей глухой деревни. И здесь можно проклясть всех народных мстителей. Война – это правда двух сторон. И от того, чья правда сильней, человечней, ради чьей правды народ идет на неимоверные жертвы, и зависит одно – победа!

– А ты помнишь, Петрович, Курскую битву? Сильно досталось?

– Да как сказать? Село наше в стороне было от той битвы. Нас сильно и не бомбили. Однако полсела сгорело. Оно раза четыре из рук в руки переходило. Наши немцев из села вышибают – те свой край начинают жечь. Потом наоборот: наши отступают – и тоже свой край жгут. Так и спалили.

А сколько пленных немцев было! Всю осень и зиму их гнали. Немец оборванный, голодный. Бывало, упадет, наш конвоир его подымет, а тетки хлеб им тащат. Вот и пойми ты ее, нашу душу.

И знаешь, что мне больше всего из той войны запомнилось? Уже весной сорок четвертого забрел к нам отставший от колонны пленный венгр. Мать его покормила, одежонку дала, устроился он отдохнуть на печке. И тут заходят к нам два молоденьких лейтенанта. Увидали венгра – и в сад его повели. Он им свои бумаги сует, фотографии помню: три девчонки у него были, а сам он типографский рабочий. И вот, вытащили они его в сад. А яблони цветут! Поставили под яблоню и заспорили: кто первый стрелять будет. Потом одновременно бабахнули ему над головой! И все. А я в окно смотрел. И до сих пор иногда вижу лицо того венгра. Зачем им это надо было? Себя проверить? Венгра напугать? Не знаю, но помню...

Ты помнишь, Петрович, как неподалеку от вас, среди поля, за колючим кружевом был концлагерь? Как ваши бабы ходили туда выкупать полумертвых парнишек, которые июньским утром и проснуться-то толком не успели, как оказались между жизнью и смертью, не имея права выбора.

Старый, хороший мой человек. Ты все помнишь, как будто это было только вчера. И не раз, наверное, за свою долгую жизнь клял память – почему она цепко держится за те окаянные дни.

Вот и сегодня, глядя на робкие завязи наших яблонь, ты уплыл далеко на волнах памяти. Туда, где вой и грохот сменялся соловьиными трелями, а стрекот эсэсовских автоматов порой перекрывался восторженным пением жаворонка.

Жизнь и смерть – неразлучные понятия. Они не могут существовать друг без друга. И вся суть в том, как прожить и как умереть. Извечный нравственный выбор. Без него просто физиологическое существование биологического вида. Одного из миллионов на земле.

– Я, наверное, не то тебе рассказываю? Надо, наверно, про героизм? Так его у нас, почитай, и не было. Жили просто. Мужики хлеб выращивали, бабы лен теребили, мы по грибы бегали да щурят в речке ловили. А немцы потом нашу уху хлебали…

Я смотрел на руки старого мужика, сорок лет крутившего баранку автомобиля. Пальцы мелко подрагивали и время от времени, издавая сухой шорох старых мозолей, непроизвольно, словно жили отдельно, потирали друг друга. И мне стало неловко своего досужего интереса – разбередил деда, нагнал тоски, которую он так долго загонял подальше в душу столько лет.

А потом подумал: война была разная для всех. И для мальца, и для воина. И знать мы о ней должны все, какой бы неприглядной не была правда. Хотя бы для того, чтобы не повторилось. Уходят от нас уже не только те, кто воевал, но и те, кто просто жил в то время и в том месте. И надо успеть запомнить и их рассказы…

• Расскажите об этом своим друзьям!