Кино и… проза Евгения Корзуна

Сегодня, печатая рассказ-быль «Цуберка» своего хорошего товарища и внештатного автора «Перевала» вот уже на протяжении более десяти лет, я решил немного напомнить нашим читателям со стажем и рассказать новым об этом удивительном человеке.

Евгений Александрович, кинооператор, заслуженный деятель искусств РСФСР, лауреат Государственной премии РФ в области литературы и искусства давно называют легендой Восточно-Сибирского документального кино. Он создавал фильмы, которые и по сей день не теряют своей актуальности. В их числе «Александр Вампилов» и «Крестьянский сын» (о дважды Герое Советского Союза маршале Белобородове).

На Восточно-Сибирскую студию кинохроники он пришел работать в далеком 1960 году. Начинал ассистентом оператора и через три года стал снимать самостоятельно. За десять лет работы здесь он снял множество документальных спецвыпусков для киножурнала «Восточная Сибирь» и художественно-документальных фильмов; исходил, исплавал, излетал вдоль и поперек всю Сибирь, побывал в различных экспедициях. Особенно ему полюбился Север – только в Арктике он побывал восемь раз.

Первым его фильмом, который попал на международный фестиваль стран Азии и Африки, стала картина «Аянга». Следующая лучшая операторская работа – кинолента «Жили-были семь Симеонов» была удостоена призовых мест на кинофестивалях в Тбилиси, Кракове, Сан-Себастьяне (Испания). В Лейпциге она получила приз «Золотой голубь» и стала обладателем Гран-при фестиваля в Париже.

В 1985 году Е. А. Корзун был избран первым секретарем Восточно-Сибирского отделения Союза кинематографистов, в 2001 году был удостоен звание лауреата Государственной премии РФ за фильмы «Рыбацкое счастье», «Четвертое измерение», «Казачья доля».

Как всякий талантливый человек, Евгений Александрович, талантлив во многом. Здесь ему помогает необычайная любознательность, высокая трудоспособность и, несомненно, недюжинные задатки мастера. Его жизненные рассказы в нашей газете всегда вызывают у читателей живое участие, интерес и просьбы «напечатать что-нибудь еще из Евгения Корзуна». Так что, думаю, мы еще не раз вернемся у нас в «Перевале» к его творчеству.

***

Цуберка

Быль

Каждое лето я старался приехать на каникулы к своей бабушке в Братск, который попадал в зону затопления будущего Братского водохранилища. Тот год не был исключением. На Ангаре доживали свой век колесные пароходы на паровых машинах: «Лейтенант Шмидт», «Бессарабия» и суда с обязательными названиями «Карл Маркс» и «Фридрих Энгельс». Вот один из этих речных «лайнеров», шлепая деревянными лопастями колес, доставил меня к братской пристани на Заверняйке. Так называлась скала в конце села, подступавшая к самой воде, теперь покоившаяся под шестидесятиметровым спудом воды Братского водохранилмща. За этой скалой Ангара круто заворачивала свое русло, поэтому, наверно, и прозвали скалу Заверняйкой. Каждый раз по приезде, когда я подходил к родной калитке со старинным кованым кольцом, меня охватывало волнение. Железная защелка звякнула, я вошел во двор и в ту же минуту услыхал лай бежавшей мне навстречу собаки. Она выскочила из-за угла дома, остановилась и замолчала…

– Цуберка, – крикнул я, сияя.

Она узнала меня, бросилась к ногам, а потом, как Конек-Горбунок, подпрыгивая на задних лапах, бежала впереди, улыбаясь ушами и глазами. Двор заметно постарел, за ним уже нет хозяйского присмотра. Скоро всех переселят на новые места жительства, дома и заплоты, сделанные по старинке из плах, подожгут, исчезнет частичка самобытного деревянного зодчества. Сейчас вроде деревяшек не жалко, зато какое сооружение из бетона делается на Падуне! Это потом мы подумаем и с грустью будем вспоминать стройные деревянные ограды, сделанные без единого гвоздя. В давние времена всякое железо было на вес золота, а сейчас… Русский человек эти берега начал обустраивать с 1654 года и не думал, что через триста лет эта земля канет под воду, а над ней возникнет 60-метровая толща воды.

Вышла из сеней бабушка, она стала совсем маленькой, лицо распахнулось радостью, мы обнялись и зашли в избу… Расспросы, чаепитие, в душе праздник…

В сенях у самого порога сидела Цуберка и в открытую дверь наблюдала за нашим собеседованием. В избу она никогда не входила – ни зимой, ни летом, если даже позовешь. В нашем доме она появилась крошечным щенком. Ее принесла сестра в картонной коробке из-под обуви. Она была почти черная, только «галстук» вокруг шеи, кончик хвоста, и «тапочки» на лапках были белыми. Портрет дополняла тоненькая изящная белая стрелка на лбу. В общем, она была нарядной собакой. Цуберкой ее прозвал дед, потом я узнал, что слово «цуберка» в переводе с белорусского означает конфетка. Дед был белорус, надо думать, что это слово из белорусского языка. Собака выросла и оказалась надёжным сторожем. Она никогда не покидала свой двор, не шлялась по селу, как многие, вполне оправдывая свою дворняжью породу. Даже в дни собачьих свадеб «женихи» приходили к ней на дом.

Через пару лет в Падуне выросла плотина, пришло время заполнения водой водохранилища, началось массовое переселение на новые места жительства. Это легко сказать – переехать. У каждого душа рвалась в клочья при мысли, что надо бросить родное место, где родились прапрадеды. Сосед бабушки попросил оставить собаку ему, он, дескать, переезжая, заберет Цуберку с собой, зачем на пароходе везти собаку в такую даль. Бабушка согласилась, потому что своего угла в городе пока не имела, а как скоро решится квартирный вопрос, она не знала. Старики уехали, а через какое-то время покинул старый Братск и сосед. Умышленно ли, или по стечению обстоятельств, а может, она сама не захотела уходить от родного дома, но Цуберка осталась в своем родном дворе.

В нашей усадьбе стоял еще один дом, в одной его половине жила учительница. Однажды она приехала из нового Братска «последний разок» взглянуть на свою улицу, где были прожиты лучшие годы. К великому своему удивлению, она обнаружила единственное относительно уцелевшее строение – это дом стариков. Всё вокруг было сожжено, порушено, старый Братск горел, уходила безвозвратно трехвековая эпоха. Соседка подошла к нашему дому и заглянула в выбитое окно. Среди разбросанных кирпичей и мусора лежала изможденная голодом Цуберка. Она была худа, как скелет, глаза слезились и от постоянно текущих слез образовались на мордочке тоненькие дорожки. Она плакала, как это делаем мы в часы непостижимых переживаний, глубокой утраты. Плакала, не понимая, за что ее бросили люди, которым она преданно прослужила всю жизнь. Цуберка увидела знакомое лицо, шевельнула хвостиком в знак приветствия, но, обессиленная, не встала. Вода уже вплотную подошла к дому, подполье было полно. Кирпичи, на которых лежала собака, будут в воде часов через десять-двенадцать.

– Цуберка, что ты тут делаешь? – запричитала сердобольная женщина. Она стала звать собаку, суетясь у окна. Цуберка пыталась встать, но ноги не слушались. Тогда соседка вынесла собаку на руках и дала что-то поесть. Она, лежа, медленно ела, иногда с благодарностью пошевеливая кончиком хвоста.

Ни отсутствие людей, ни пожары, ни голод не заставили ее покинуть родной дом. Она поела, еще немного полежала, какие-то силы, видно, появились, и она встала.

– Ну, пойдем? – они пошли по бывшей улице в сторону Заверняйки. Цуберка едва плелась сзади, неслышно ступая, иногда, останавливаясь, ложилась в теплую дорожную пыль и виновато смотрела на свою спасительницу, а та терпеливо ждала ее, потом они снова продолжали свой путь. Так они с множеством передышек добрались до автобусной остановки на Заверняйке.

Автобусы ходили редко. Каждый из пришедших был набит людьми сверх меры. Молодые люди подпирали едва открывающиеся автобусные двери, выпускали приехавших и втискивались в освободившееся пространство, а то и просто повисали, держась за что придется. Попасть в такой автобус, да еще с собакой, не было никакой возможности. Соседка пропускала автобус за автобусом. Потом она решила попасть в автобус вместе с собакой. Она взяла ее под передние ноги, прижала к себе и попыталась протиснутся в тесные автобусные дверцы. Широкоплечий парень, загородивший собой весь вход, не давал возможности даже ступить в автобус.

– Вы бы подвинулись маленько вбок, – попросила женщина.

– Здесь людям-то негде стоять, а вы еще тащите эту грязную псину, соображать надо маленько, – сказал парень, не оборачиваясь на сердобольную женщину.

Она отступилась от автобуса, положила Цуберку на землю, присела около нее на корточки и, поглаживая по голове, тихо говорила:

– Вот видишь, этот «бугай» не признал в тебе «конфетку», увидел бы он тебя лет пять тому назад, небось, сам помог втащить в автобус. Ты домой больше не ходи, иди, где живут люди, может, тебе хозяева найдутся, а я тебе здесь, прости, ничем не помогу.

Последний пришел ничуть не лучше предыдущих. Соседка встала на подножку. Цуберка засуетилась, пытаясь пролезть сквозь густой частокол кирзовых сапог, но это ей не удалось. Она чувствовала, что появившаяся надежда на спасение уходит… Двери с визгом захлопнулись, автобус тронулся. Соседка повернулась и в узкую щель металлической двери увидела Цуберку. Та изо всех сил отчаянно бежала за уходящей надеждой, но долго бежать не смогла, упала в дорожную пыль и больше ее не было видно…

• Расскажите об этом своим друзьям!