ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

По ту сторону войны

Евгений ХОХРЯКОВ   
14 Июля 2019 г.
Изменить размер шрифта

Он никогда не был ни Валей Котиковым, ни Володей Дубининым, хотя и прятал свой пионерский галстук от немцев.

По ту сторону войны

Мой давнишний собеседник – Николай Петрович Ансимов, в быту просто Петрович, встретил войну, живя неподалеку от тогда ещё никому не известной Прохоровки, где позднее сломала себе хребет вся машина вермахта. И было ему семь лет. И был он маленький, щупленький, белокурый курянин, вечно пропадающий в садах или на рыбалке.

Почти два года его деревня пробыла «под немцем». Потом трудно и долго отстраивалась – мужиков не осталось совсем: кого в армию забрали, кто в партизаны ушел, кого немцы побили, расстреливая возле тынов за помощь партизанам.

Все прошло сквозь парнишку и застряло на всю жизнь. Так и нёс в себе эти немудреные воспоминания. А потом помер. Теперь они, эти детские дни не моей войны, поселились в моей душе. И я хочу, чтобы они остались в памяти и других людей.

Война – это не только атаки, медсанбаты и бомбежки. Война – это еще множество «почему так»? На такие вопросы отвечать сложно всю жизнь.

Мы сидим с Петровичем у него дома. За окном отцветают наши сибирские яблони. На столе немудреная стариковская закуска: прошлогодние огурцы, чуть пожелтевшее сало да свежие стрелки лука-батуна из палисадника.

Петрович смотрит в окно и вздыхает:

– Вот у нас под Курском сады были! Разве сравнишь? А соловьи?! До сих пор иногда ночью слышу. Да, видимо, больше мне туда не добраться. И годы не те, и денег нет. – Он достаёт мятую пачку «Примы» и закуривает. – А ты знаешь, что курево мне жизнь спасло? – внезапно оживляется Петрович.

– Брось ты, – отмахиваюсь я.

– Да ты послушай, – настаивает он. И я с удовольствием соглашаюсь. Рассказывать он умеет, хотя разговорить его порой бывает очень сложно.

– Так слушай. Было это осенью сорок третьего. Мы с пацанами погнали уцелевшую скотину в ночное. Человек нас было восемь-десять. Я – самый младший. И надо же было нам на опушке найти брошенные немецкие машины. В одной снаряды были, в остальных барахло всякое: каски, форма, тряпье. Пацаны, конечно, касок набрали, снарядов танковых штук пять – мы в них за войну научились разбираться. Они уже были к бою снаряжены, то есть взрыватели накручены. На головках. Мы их обычно откручивали, каской прикроем, а под каской костерок. Взрыватель как жахнет, каска от этого улетала чёрт знает куда!

Так вот, начали мы взрыватели откручивать, пацаны постарше закурили махру. Я тоже канючу: дайте мне. А тут коровы в овсы пошли. Мне и говорят – иди, мол, скотину выгони, потому покурить дадим. Только я отошёл метров на тридцать, сзади как рявкнет – меня волной унесло, как лист кленовый. Очнулся – и к костру. А там – яма! И никого.

Утром родители всех пацанов только по лаптям да по обрывкам портков узнавали. Снимали с деревьев и узнавали.

Наверное, взрыватель туго закручен был. Кто-то, видимо, тюкнул по снаряду, он и сдетонировал.

Петрович ткнул сигаретой в пепельницу, налил себе в рюмку и выпил, не приглашая. А меня всего передёрнуло от его рассказа.

Мы немного помолчали, а потом я спросил:

– Петрович, а ты помнишь, как война началась?

– Потому и помню, что мал был. Мы на сенокосе взрослым помогали сено грести. Дело за полдень было. Глядим, бригадир скачет, кричит: «Немец напал! Война!» Мы, конечно, «ура» закричали. Тогда же как было: «Если завтра война, если завтра в поход...»

А потом началось непонятное. Толпы беженцев. Черные от пыли и злости наши солдаты: колоннами, группами, по одиночке. Вдалеке стрельба, самолёты сутками летят и всё немецкие. А потом вдруг – тишина и пустота. Дня два никто не шёл. Словно война кончилась. И утром как-то за околицей затарахтело, и в село штук пять мотоциклов влетело. Солдаты в чёрных куртках, все пыльные, но довольные, весёлые, что-то по-своему гыркают. Мы за плетнём спрятались, смотрим – есть ли рога у немцев?

А они сразу же к колодцу, раздеваются до трусов – вот что меня, помню, поразило – все наши мужики кальсоны носили, а тут в трусах! Одежду они на плетень побросали. Мы повылазили, мотоциклы рассматриваем, никогда же не видели. И вот тут кто-то из малышни часы с плетня спёр. Офицер стал одеваться, хвать, а часов нет. Все наши врассыпную, а я не успел. Стою как истукан. Офицер пистолет вытащил и мне в лоб целится. Всё, сейчас убьёт! Ну, у меня беда и приключилась – обмочился. Немец увидал такое дело и захохотал. Потом дал затрещину, и они уехали. А я недели две говорить не мог – язык отнялся. Мать думала, что на всю жизнь, но ничего, отошёл. Все-таки страх был – жуть! И сейчас вспоминать страшно...

– Петрович, а что, все два года страшно было?

– Как тебе сказать? – Петрович подумал. – Мы же малые были, чего и не видели, чего не понимали.

– И что, у вас никого не убивали?

– Почему же? – пожал плечами Петрович. – Расстреливали. Но это к концу сорок первого стало. А до этого они нас даже салом и печеньем угощали. Продукты, конечно, у нас забирали. Но исполу: коровы две – одну оставят, десять мешков картохи возьмут – десять оставят. А вот к осени и началось. Помню, обоз они собрали. Уехали. А утром на машинах примчались эсэсовцы. С одного края деревни собрали сорок человек, всех подряд – и стариков, и мальцов. Согнали на площадь и расстреляли. Потом объяснили, что партизаны убили четырех ездовых. Вот они за каждого своего по десять наших.

Но так, без причины, не убивали, не грабили. Вот венгры, те, как цыгане, всё мели. Немцы их за это драли как сивого мерина. Как-то к нам мадьяр забрёл и самовар прихватил. В это время немецкий офицер его увидел и прямо во дворе, при нас, выпорол его. Потом к нам зашёл и у матери курицу спрашивает – кто-то у них там заболел, что ли... А у нас три курицы осталось и петух. Мы их на чердаке спрятали. Мать и говорит – нет, мол, курки. Немец головой кивнул и во двор вышел. И надо же было петуху прямо у него над головой разораться. Немец вернулся, мать обмерла, а он пальцем погрозил и говорит, что обманывать нехорошо. И ушёл...

Вот так бывало.

Постой, постой, дорогой мой Петрович! То ли спьяну ты, то ли сдуру, но кислое с пресным путать стал. Тебе ли не помнить, что к сорок третьему ты лебеду с крапивой ел?.. А в деревне остались старики да бабы с детьми?.. Время – фильтр. Оно многое отстегивает. Но порой можно просто поставить не ту сетку, и тогда будут оставаться только крупные частицы. А мелочь уплывёт, засоряя всё и вся. И память. Ты ж сам сетовал, что мал был и не всё помнишь, не всё видел. Но ты не можешь не помнить, что село твоё обнищало мужиками, сложившими головы под Москвой и Сталинградом, и под твоей Прохоровкой. И кто знает, может, тот, пожалевший тебя офицер, добрый и хмельной от удачи первых дней войны, и положил твоего соседа под Нарофоминском? Ведь его, фашиста этого, никто к нам не звал, никто его не встречал и не привечал...

Память – штука избирательная. Я всё прекрасно понимал, глядя на пригорюнившегося Петровича. Без зла и умысла рассказывал он о «своих» немцах. А я не мог забыть кадры из фильма «Иди и смотри», где в отместку партизанам фашисты жгли простых жителей глухой деревни. И здесь можно проклясть всех народных мстителей. Война – это правда двух сторон. И от того, чья правда сильней, человечней, ради чьей правды народ идёт на неимоверные жертвы, и зависит одно – победа!

– А ты помнишь, Петрович, Курскую битву? Сильно досталось?

– Да как сказать? Село наше в стороне было от той битвы. Нас сильно и не бомбили. Однако полсела сгорело. Оно раза четыре из рук в руки переходило. Наши немцев из села вышибают, те свой край начинают жечь. Потом наоборот – наши отступают и тоже свой край жгут. Так и спалили.

А сколько пленных немцев было! Всю осень и зиму их гнали. Немец оборванный, голодный. Бывало, упадёт наш конвоир, его тут же и пристрелит. А весной мы всем селом их вдоль дороги собирали и хоронили.

И знаешь, что мне больше всего из той войны запомнилось? Уже весной сорок четвертого забрёл к нам отставший от колонны пленный венгр. Мать его покормила, одежонку дала, устроился он отдохнуть на печке. И тут заходят к нам два молоденьких лейтенанта. Увидали венгра и в сад его повели. Он им свои бумаги суёт, фотографии помню: три девчонки у него были, а сам он типографский рабочий. Так нет, вытащили они его в сад. А яблони цветут! Поставили под яблоню и заспорили: кто первый стрелять будет. Потом одновременно бабахнули и всё. А я в окно смотрел. И до сих пор иногда вижу. Зачем им это надо было? Себя проверить?..

Ты помнишь, Петрович, как неподалёку от вас, среди поля, за колючим кружевом был концлагерь? Как ваши бабы ходили туда выкупать полумёртвых парнишек, которые июньским утром и проснуться-то толком не успели, как оказались между жизнью и смертью, не имея права выбора?

Старый, хороший мой человек. Ты всё помнишь, как будто это было только вчера. И не раз, наверное, за свою долгую жизнь клял память – почему она цепко держится за те окаянные дни.

Вот и сегодня, глядя на робкие завязи наших яблонь, ты уплыл далеко на волнах памяти. Туда, где вой и грохот сменялся соловьиными трелями, а стрёкот эсэсовских автоматов порой перекрывался восторженным пением жаворонка.

Жизнь и смерть – неразлучные понятия. Они не могут существовать друг без друга. И вся суть в том, как прожить и как умереть. Извечный нравственный выбор. Без него просто физиологическое существование биологического вида. Одного или миллионов на земле.

– Я, наверное, не то тебе рассказываю? Надо, наверное, про героизм? Так его у нас, почитай, и не было. Жили просто. Староста наш, говорят, партизаном был. Но его первая же наша военная часть и хлопнула. Даже не разбирались – вывели во двор и – до свидания. Вот тебе и героизм.

Я смотрел на руки старого мужика, сорок лет крутившего баранку автомобиля. Пальцы мелко подрагивали и время от времени, издавая сухой шорох старых мозолей, непроизвольно, словно жили отдельно, потирали друг друга. И мне стало неловко своего досужего интереса – разбередил деда, нагнал тоски, которую он так долго загонял подальше в душу вот уже свыше шестидесяти лет.

А потом подумал: война была разная для всех. И для мальца, и для воина. И знать мы о ней должны всё, какой бы неприглядной ни была правда. Хотя бы для того, чтобы не повторилось. Уходят от нас уже не только те, кто воевал, но и те, кто просто жил в то время и в том месте. И надо успеть запомнить и их рассказы...

Загрузка...
Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ПОНИМАЕТ: НЕ ВСЕ ТАК ПРОСТО! Последние новости Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам