ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

«Сад моей памяти»: Давид Самойлов

Александр КНЯЗЕВ   
27 Июля 2017 г.
Изменить размер шрифта

pereval4

Эта книга известного иркутского фотохудожника Александра Князева ещё не издана, но уже привлекла к себе любопытство многих. «Сад моей памяти» автор не просто написал, а сложил из фотографий и скупых воспоминаний. Получился цикл фотоэссе, где, кроме иркутян, вы встретитесь со многими интересными людьми... Читайте и смотрите!

Давид Самойлов

Дай вышагать стихотворенье,
Дай выстрадать его, потом,
Как потрясённое растенье,
Я буду шелестеть листом...

Давиду Самойлову в Пярну писалось и жилось легко и празднично, в согласии с ветром, воздухом, вязами на берегу, свежей зимой, неторопливыми рассветами...

Приезжающего погостить меня определяли в белую гостевую комнату, и на ночь, чтоб не горевал, Давид приносил стопку книг из «тамиздата».

А неспешным утром мы отправлялись шагать по берегу залива. Надевая хромовые офицерские сапоги, Давид нахваливал свою обувь, словно читал заклинание будущей прогулке: как хорошо ступне, какая уверенная поступь и шаг размашистый... Потом следовало напоминание.

– Должен вам сообщить, Саша, что до ближайшего эйнелауда нам предстоит ровно 423 шага...
На что я вопрошал:
– А что получится, если переводить их в строфы?
– Ну, тут уж как шагать...

Исполнив ритуал выхода на прогулку под светлую улыбку Галины Ивановны, мы отправлялись к берегу, где белый снег, белый воздух, море в опушке белого тумана и шепот посеребрянной волны в белейшей тишине... «Свежий берег Вселенной». Ни прежде, ни после, – никогда я не видел такого белого и прозрачного тумана, нежно размывающего позднюю готику дубовой рощи на берегу. Мы широко разбрелись, предавшись зрелищу, но не теряя друг друга из виду, когда каждый нашёл свою дорогу в соборной колоннаде деревьев. Малорослый Давид в высоченных сапогах, словно гном в ботфортах, вышагивал ритмично и упруго:

Когда замрут на зиму
Растения в садах,
То невообразимо,
Что обратишься в прах...
Ведь можно жить при снеге,
При холоде зимы,–
Как голые побеги,
Лишь замираем мы...

Наши дороги сошлись возле эйнелауда, одного из маленьких кафе на берегу.

«Тэрэ! – первой воскликнула хозяйка и без расспросов поставила на наш столик рюмки с коньяком. Мы тоже были бесцеремонны и попросили повторить... В этот момент, вторя лирическому сюжету для единственного героя, в кафе вошла девушка, присела за соседний столик, и Давид обрушил на неё всё своё обаяние. Зардевшись любопытством, девушка спросила:

– Вы кто по профессии?
– Водопроводчик, – ответил поэт, – где прорвёт, туда и зовут!
И долго будет сниться –
Не годы, а века –
Морозная ресница и юная щека...
– До следующего эйнелауда, Саша, нам остается всего 372 шага, сделаем их с оглядкой на пейзаж?!

Помня, что прогулка считается успешной, если пройдены все три эйнелауда, я поспешил присоединиться. И мы шагаем...

Военные сапоги поэта, «лучшая обувь мужчин», отсчитывают шаги, строфы, годы, протаптывая «сороковые, роковые...» В 1943-м пулеметчик Самойлов попал в окопы под Тихвином, в первом же бою тяжело раненый, был спасен Семёном Андреевичем Косовым, алтайским крестьянином, с которым делил один окоп...

Долго будут в памяти слова
Цвета орудийного ствола.
Долго будут сосны над травой
Окисью синеть пороховой...

Залечив раны, он опять на фронте, но уже командиром взвода разведки, и долгий путь от Вязьмы до Берлина меряют его сапоги...

Я спросил однажды, одолев неловкость:

– Как это было?

– Всяко. Могло и так... Утром выстроили роту. Вывели перед строем перепуганного мальчишку, который только и озирался вокруг, ничего не понимая. Комиссар зачитал приказ, хлопнули выстрелы, мальчик жалко рухнул. Что-то оборвалось внутри нас, мы расходились, тоже озираясь по сторонам, и тоже ничего не понимая... Было страшно.

Как это было, как совпало:
Война, беда, мечта и юность?!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось.

Присмирев под тяжестью разговора, мы продолжали наш путь. Я рассказывал о фронтовой дороге моего отца, о штрафбате по пустяку, атаках через минное поле... Как знать, не пересеклись ли их судьбы-дороги, как пересеклись в свое время наши?! Не удивительно ли – Иркутск и Пярну, фотограф и поэт? Добрый десяток лет мы перебрасывались письмами через всю страну, попутной дорогой я наезжал в гости, новые книжки Давида выходили с портретами моей съемки: «...две ваших фотографии взяли для моей новой книги. Жалко было отдавать, но чем не пожертвуешь ради славы...»

Давид был по-отечески (моей безотцовщине этого так не хватало) внимателен ко мне, я же внимал его урокам эпистолярной культуры и искусству беседы совершенно доверчиво и по-школярски...

...Засидевшись во втором эйнелауде, мой спутник забеспокоился: «Нам предстоит ещё 283 шага, но мы повернем вспять – мне через час назначена кардиограмма в больнице, простите великодушно...» Тут-то и разгулялось моё фотографическое воображение: Поэт–Сердце–кардиограмма... вдруг что-то снимется ненароком... И устыдился своих мыслей – угодно ли такое вторжение?! Потом вспомнил урок Давида: «упущенных побед немало» и укорил себя, как выскочку.

Несколькими часами позже я снимал в его кабинете. Давид достал пластинку на виниле, признался в «порочной слабости к Шуберту», включил 8-ю симфонию, и открылось вдруг его знание партитуры наизусть. Отрешившись, он дирижировал и пропевал симфонию, размахивая в такт незажжённой сигаретой, успевая при этом комментировать, вопрошать, восхищаться и ожидать моего согласия. Моя камера согласно щёлкала затвором.

Кардиограмма оказалась благополучной. Смущал поэта всего-то пустяк: «Один мой знакомый графоман живёт в соседях. К исходу дня он не ладит со своей бабой, и, рассвирепев, совершает ко мне набеги читать написанное. Думаю, вдвоём мы его сможем успокоить. Вообще-то графоман – это природное явление, совсем не хуже плохой погоды... Немая природа стремится высказаться любым способом и без разбора, а графоман тут как тут, сторожит нечаянное слово... Может, что и прорвётся... А вот поэт всегда избран судьбой, он один из многих слышит колокола. Мы сможем отличить звон от пустозвона?!»

Тишина в кабинете. Мы всматриваемся в эту тишину, словно читаем в ней повороты судьбы, – «как это было, как совпало?!» Тишайший стих «Пярнусских элегий» просачивается сквозь прозрачный туман и сливается с лёгким шумом волны.

Как хороша была бы фото-книга, – подумалось мне, – где бы эти стихи, соседствуя с портретами поэта в пространстве залива, также невесомо заполняли страницу... И я тут же открыл увиденное. В ответ была долгая пауза, только спящая в зиме яблоня в широком проёме окна чуть качнулась от севшей на неё птицы...

Давид Самойлов

Немного позже мне вдогонку полетит его письмо: «А ваша идея насчет «Пярнусских элегий» мне весьма по душе. Может получиться интересный художественный альбом... Лето у нас было прекрасное. Сейчас хорошая осень. Всё же какая-то компенсация свыше за все наши неустройства...»

Разумеется, речь шла о душевных неустройствах, которые не оставляют, донимают, докучают. Лишь его дом на улице Тооминга был устроен и распахнут для гостей полной мерой, и переговорено здесь столько « о Шиллере, о славе, о любви», что все стены переполнены стихами. Под стать лучшим домам здесь всеми гостями писался альбом «В кругу себя» и вписаны в него такие перлы, что останутся в веках. Вот эпиграмма: «Не мог он ямба от еврея, как мы ни бились, отличить (о Станиславе Куняеве)» или «Просыпаюсь в шесть утра вне себя от счастья – нет резинки, нет трусов, нет Советской власти».

Душевные же неустройства оборачивались не тяготой, а простой и нескончаемой заботой о части речи как существенной части мира: «В каждое время есть свой главный тип. В одно – правдолюбцы, в другое – правдознатцы, в третье – праведники. Нам сейчас нужнее правдознатцы. Но скоро понадобятся праведники». Так бесхитростное наитье поэта выстраивается конструкцией мира, в которой возрастные метаморфозы человека равны вызовам времени. В младенчестве мы – правдолюбцы, в зрелости – правдознатцы, наша старость движется к праведности, которая обнажает память и в осенней тишине заставляет понять, что забытое прошлое прорастёт сорняками в завтрашнем саду.

А время уходит быстро, за ним не поспевает шаг.

Прощаемся в тишине присыпанного снегом Пярну. Я уезжаю к поезду.

Пустой перрон. Голая платформа в полкилометра. Стыдливая весенняя даль развалена лезвием рельсов. Тихая пустота.

Имя станции распалось в памяти и скомкалось.

Вихрем влетел поезд, замер на пару минут, и, так и не дождавшись, чтобы вышел кто-то и остался здесь, никто даже не выглянул в окно вагонное... Я вскочил на подножку тамбура, не веря своим ногам...

И застучали стыки моего дальнего пути.

Попрощавшись с поэтом, я уезжал в Неминуемость, рельсы уносили меня из времени и эпохи, меченой глубоким знаковым кодом «сороковые... роковые», рельсы ложились поверх памяти «...просторно, холодно, высоко...», а их дробный перестук не рифмовался с ударами сердца.

Нарождался 1991-й. Число веры. Код власти. Тень Преображенья и зачатье новой Смуты. Танки пятились в августе, чтоб вернуться в октябре.

Я уезжал из Пярну, предчувствуя страшное знание, что в Никуда не вернуться. Всего лишь доехав до дому, опростав почтовый ящик от газет и развернув первую их них, увидел портрет поэта в траурном обрамлении. Тот портрет был моей съёмки десятилетней давности, вот и сгодился! Среди газет затерялась запоздалая открытка из Пярну: «Дорогой Саша! С Новым Годом, с Рождеством! Все пожелания! Приезжайте. Самойловы».

Да, мне повезло в этом мире
Прийти и обняться с людьми
И быть тамадою на пире
Ума, благородства, любви.

А злобы и хитросплетений
Почти что не замечать.
И только высоких мгновений
На жизни увидеть печать.

Александр Князев

Загрузка...
  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам