ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Предел

Владимир Максимов   
20 Ноября 2012 г.
Изменить размер шрифта

alt

Владимир Максимов

У Владимира Максимова в издательстве "ВостСибкнига" к новому году выходит очередная книга "Подарок для бездомной кошки". Мы предлагаем читателям один из рассказов этого сборника.

- Может быть, немного вина?- спросила жена за ужином. – У нас есть «Каберне».

- Да, пожалуй,- ответил я, продолжая есть и механически поддевая что-то на вилку.

- Ты хотя бы видишь, что ешь?- Снова спросила Наталья, поставив передо мной бокал сухого красного вина. – Я приготовила бефстроганов, твоё любимое блюдо.- Да, да, извини, пожалуйста,- попробовал я улыбнуться. – Устал, как собака. Да ещё эта наша редакционная крыска – Ольга Петровна к каждой строчке придирается. Всё ей не то, да не так. Хотя сама, пожалуй, и одного абзаца не напишет без газетных штампов. Зато муж у неё бо-оо-льшой начальник в нашем железнодорожном управлении! Вот редактор её и вынужден держать, на никому уже давно ненужной должности ответственного секретаря. А ведь сейчас макет полосы, как это делали раньше, не требуется рисовать. Всё можно сделать на компьютере. Однако, рисует по старинке, получая при этом гораздо больше нас, корреспондентов. Синекура - одним словом.

Говорил я это всё без злобы, как-то отстранённо. Будто о том, что меня не касается. Может быть, действительно, от предельной усталости, накопившейся за четыре рабочих дня, да ещё оттого, что вставать мне приходилось очень рано. В половине пятого.

«Ну, ничего. Ещё один рабочий день и – выходные. Отосплюсь»,- с блаженством подумал я, отпив немного вина.

- Чувствую, выгонят меня из газеты, как в своё время – не то Ильфа, не то Петрова (не смог я вспомнить, кого именно из этих писателей уволили из «Гудка» «за профнепригодность») выгнали,- продолжил я уже чуть веселее. – Не приживаются творческие люди в газетах. Вот и из нашей «Магистрали» Юра Балков недавно ушёл. Помнишь, может быть, я его книжку про шаманов приносил? Да, трудно работать с дураками, особенно если от них непосредственно зависит размещение твоих материалов на полосе, а значит и гонорар, в конечном итоге.

Поддев на вилку несколько кусочков сочного мяса, я, наконец-то, ощутил его чудесный вкус.

- Уходить тебе надо из газеты, совсем ты замотался,- раздумчиво проговорила жена.

- Давно пора,- изрёк, доселе молчавший и с аппетитом доедающий уже вторую порцию бефстроганова, наш двадцатилетний сын. Без пяти минут выпускник классического университета. – Ты сам-то, отец, кем себя считаешь? Писателем или журналистом?- обратился он ко мне.

- Наверное, всё-таки, литератором, Дима. Это моё призвание. А журналистика – способ добычи средств к существованию.

- Ну, тогда сиди и пиши. А мы тебя с матерью прокормим,- оптимистично закончил сын. – Спасибо,- сказал он уже Наталье, поднимаясь из-за стола и относя свою тарелку в мойку. – Всё было очень вкусно. Чай будете пить, крикните,- добавил он, уже в дверях кухни.

Оставшись на нашей небольшой уютной кухоньке одни, мы вдруг неизвестно отчего тихонько рассмеялись. И, весело звякнув бокалами, допили вино.

- Пойду, заберу посуду у мамы. Она уже, наверное, поела,- сказала Наташа.

- А я посуду вымою,- вызвался я ей помочь.

- Ой, спасибо,- улыбнулась она, ненадолго прильнув ко мне, словно озябший воробушек. – А я тогда маме Паисия Святогорца почитаю. Мы уже с ней полкниги прочли.

Она направилась в комнату Марии Ивановны, которая в последнее время почти не вставала с постели. Более того, ещё в больнице её начали мучить боли. И врачи отпустили её домой – умирать.

Через определённое время я ставил ей обезболивающие уколы, потому что жена с детства боялась шприцев. Как, впрочем, и любых медицинских инструментов. Правда, поздний, часов в двенадцать ночи, укол Марии Ивановне ставил Дима, ибо я в это время уже спал.

+++

Будильник, деликатно, словно стесняясь самого себя, запиликал в половине пятого.

Не открывая глаз, ещё почти в бессознательном состоянии, я на ощупь выключил его, чтобы повторный сигнал не разбудил жену, спящую на соседней кровати.

«Ёщё минутку…»,- мысленно дал я себе поблажку и почувствовал, как стремительно проваливаюсь, в такой желанный в этот ранний час, сон… «Надо вставать!»,- приказал я себе…

Да, шесть с половиной часов сна мне явно недостаточно»,- в который раз констатировал я, направляясь в ванную…

Поставив на плиту чайник, подошёл к окну. Безликие коробки домов, различимые за окном в свете тусклых фонарей, были как-то угрюмо насуплены, словно им было холодно в черноте ноябрьской ночи.

«Ни одно окно ещё не светится»,- с тоской подумал я, лбом ощущая холод стекла.

«Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело,

И только воля говорит: «Иди!»,- для подкрепления сил мысленно произнёс я из стихотворения Редъярда Киплинга и услышал слабый голос Марии Ивановны: «Володя…».

Поставив ей укол, проверил сколько ампул ещё осталось в коробочке. «Да, вот и уволься тут… Каждая ампула стоит полтыщи, а их Марии Ивановне на сутки надо, минимум, четыре штуки»,- поразмыслил я о своих нерадостных перспективах.

Вода в чайнике закипела как раз в тот момент, когда я закончил утреннюю молитву.

Отнёс Марии Ивановне чашку свежезаваренного чая с лимоном и бутерброд с сыром. Лицо у неё теперь было спокойное, не искажённое гримасой боли. Она с удовольствием выпила чай, с неохотой доев бутерброд.

- Ну вот, уже и аппетит появился, подбодрил я тёщу будто не замечая с каким трудом она проглатывает еду. – Завтра замахнёмся на два бутерброда. Надо постепенно набираться сил. Может быть ещё чаю?- спросил я Марию Ивановну, забирая с постели небольшой поднос с чашкой и блюдцем.

- Нет, спасибо. Я посплю,- ответила она, закрывая глаза.

Расстелив на полу в кухне коврик, (больше было негде) сделал свою обычную двадцатиминутную зарядку, после которой принял контрастный душ. Позавтракав и вымыв посуду, с радостью отметил, что настенные кухонные часы показывают только семь часов.

«Значит, у меня ещё есть время поработать, как минимум, минут двадцать- тридцать. До редакции идти не больше пятнадцати минут, так что к восьми, всяко разно, буду в своём родном дурдоме»,- уже веселее подумал я, раскладывая на кухонном столе бумаги с незаконченным рассказом о Таллине, с названьем «Ночь пути»… Мысленно я уже переместился в канву рассказа, вспоминая, как садился в Москве на ночной экспресс: «Москва – Таллин», уносящий меня в ночь… А утром, проснувшись в поезде, я мог видеть окрестности Таллина, а чуть позже - и крепостные стены Вышгорода, по узеньким, вымощенным булыжником, средневековым улочкам которого мне так нравилось бродить.

Перед тем как приступить к рассказу, я машинально взглянул в окно и увидел как в соседней пятиэтажке одно за другим стали загораться окна. Возникающий за стёклами квартир свет почему-то вызвал у меня ассоциации о прозревшем человеке, внезапно открывшем глаза.

- Ну, вот и славненько! Ничего, прорвёмся!- сказал я самому себе, поудобнее устраиваясь за столом и уже полностью погружаясь в рассказ…

В восемь часов, когда Наташа с Димой только просыпались, поскольку ему на занятия, а ей на работу надо было к девяти, я был уже в редакции.

+++

За час обеденного перерыва я старался успеть разогреть какой-нибудь супчик из холодильника, сваренный заранее женой, покормить Марию Ивановну, сделать ей укол (вернее, сначала сделать укол, а потом уже все остальное), поесть сам, вымыть посуду…

С учётом того, что на дорогу туда и обратно у меня уходило минут тридцать, часа мне обычно не хватало. И если я не укладывался в срок с 12 до 13 и возвращался в редакцию чуть позже, Ольга Петровна, мимо кабинета которой, с приоткрытой дверью, я проходил, с неизменной улыбкой замечала, сидя за своим обширным столом.

- У вас Владимир Павлович обеды прямо министерские. Вам бы министром путей сообщения быть, а не простым корреспондентом отраслевой газеты. Только, вряд ли, при такой трудовой дисциплине у вас это получится.

Обычно её последние слова долетали до меня, когда я уже подходил к дверям своего кабинета. И, тоже как обычно, возражал ей мысленно: « У нас, что конвейер? И всё мгновенно остановится из-за десятиминутного отсутствия одного человека?!».

Через минуту, уязвлённая моим невниманием к её воспитательной речи (Наверное, она полагала, что я должен был стоять на вытяжку у полурастворёной двери и со вниманием ловить каждое слово «царствующей особы») Ольга Петровна появлялась уже в дверях нашего кабинета и раздражённо говорила мне.

- Где информация на первую полосу, которую вы должны были сдать до обеда?!

- Я и сдал её до обеда,- делал я маленькую паузу, занимаясь своими бумагами,- редактору. Так сказать, по прямому назначению. Вы ведь у нас пока ещё не редактор Ольга Петровна, не так ли?

- Не знаю, у меня её нет!- парировала ОПэ, хлопнув дверью.

После таких диалогов я чувствовал себя выжатым лимоном. И, казалось, единственной потребностью было желание уснуть прямо здесь, сейчас, в кабинете, хотя бы на столе…

«Ничего»,- успокаивал я себя,- «сегодня пятница, завтра отосплюсь…».

В конце рабочего дня, когда я дописывал статью на понедельник, а мой «сокамерник» (ибо, из-за того, что редакция располагалась на первом этаже, окна всех её кабинетов были зарешечены) Серёга Корбут собирался домой, раздался звонок.

- Одну минутку,- выслушав кого-то, произнёс Сергей, и, держа руку с трубкой на отлёте в левой руке, шепотом добавил. – По твою душу,- кивнув при этом в сторону кабинета Ольги Петровны.

- Я вас внимательно слушаю,- проговорил я, взяв трубку и понимая что звонок в конце рабочего дня, да ещё в пятницу, ничего хорошего сулить не может.

- Владимир Павлович,- вкрадчиво заговорила ОПэ,- хочу вас проинформировать, что завтра у нас в компьютерном цехе субботник

- У вас?- уточнил я, как можно вежливее.

- Все уже об этом извещены,- пропустила мой вопрос мимо ушей Ольга Петровна. – Вы же, как обычно, где-то отсутствовали (я в это время брал интервью у «почётного железнодорожника» в управлении дороги), вот я вам и сообщаю об этом, персонально,- подчеркнула она. Не опаздывайте. Мы решили собраться к восьми, чтобы до обеда всё закончить и устроить общее чаепитие.

- Ольга Петровна,- постарался я не раздражаться,- я так понимаю, что субботник, как и колхоз, дело добровольное?..

- Добровольно-принудительное, как и любовь,- хохотнула ответсек, перебив меня. И, довольная своим каламбуром, положила трубку.

+++

В понедельник на общередакционной планёрке: о планах на неделю, о сроках сдачи материалов и тому подобном, встал вопрос и о: «Вопиющем поведении корреспондента Ветрова, не явившегося на редакционный субботник».

-Он вообще ведёт себя вызывающе,- продолжила свою обличительную речь Ольга Петровна, поднявшая этот вопрос. – И я считаю, что простым выговором здесь не отделаться. Нужны более кардинальные меры!- закончила она в полной тишине.

- Володя,- словно превозмогая себя начал редактор, поскольку охотников выступить по этому вопросу больше не нашлось, и я заметил, что все как-то старались спрятать глаза,- ты, почему в субботу не пришёл?

- У меня были неотложные дела,- нехотя ответил я. – Более важные, чем наведение порядка в компьютерном цехе.

- Ну, вот, что я говорила!- вновь встрепенулась Ольга Петровна. – Полное неуважение к коллективу. По-видимому, он всех нас просто за идиотов держит!- опять возвысила она голос.

- Не всех, Ольга Петровна,- чувствуя наваливающуюся на меня предельную усталость, негромко уточнил я.

- Тогда кого же, если не секрет?- не могла она уняться. – Может быть, скажете? Возможно меня?- уточнила она, горделиво вскинув голову и колыхнув при этом затейливой пышной прической.

- Раз вы сами ответили на свой вопрос – мне добавить нечего,- отчего-то с трудом ворочая языком, ответил я. – Более того,- уже справившись с собой, продолжил я,- работая под началом бездарности, сам начинаешь катастрофически глупеть,- перевёл я взгляд с Ольги Петровны на коллег, по-прежнему изображающих отсутствующий вид и не поднимающих глаз, будто ничего экстраординарного не происходит.

Лицо Ольги Петровны, с остатками былой неотразимости, пошло красными пятнами, мгновенно превратившись в гримасу. Вскочив на ноги, и уже не сдерживая себя, она завопила звенящим голосом.

- Да я тебя! Да кто ты такой?! Писатель выискался! Да, ещё не таких пригибали!- высказала она свою заветную мечту.

Злоба душила её. И уже не слова, а какое-то клокотанье, вместе со слюной слетало с её ярко накрашенных губ.

- Ну, вот и продолжайте дальше - «пригибать»,- с трудом сумел вставить я, чувствуя внутри себя звенящую пустоту и замечая неподдельный интерес к происходящему («Чем же это всё закончится?») в глазах сослуживцев, теперь не опущенных долу.

В образовавшейся паузе я продолжил, решив выговориться до конца.

- Вы же, Ольга Петровна, – обыкновенный вампир. Вам необходимо постоянно пить чью-то кровь. И если вы этого не делаете – вам становиться не по себе.

- Всё, хватит! Успокоились,- услышал я твёрдый голос редактора. Все идут работать. Ветров останьтесь.

Когда кабинет опустел, он как-то безнадёжно спросил меня.

- Ну, и что ты натворил? Высказался один. Причём о том, что все и так знают… Ты же знаешь кто у неё муж,- после небольшой паузы продолжил он. – Всю нашу газету может прикрыть в один день, обосновав её ненужность для магистрали… Хотя, газета конечно дороге нужна,- озвучил он свои мысли. Что делать будем?- с состраданием глядя на меня, спросил редактор.

- Давайте, чтобы не создавать вам лишних проблем, я напишу заявление об уходе по собственному желанию.

- Пиши,- после некоторого раздумья, пододвинул мне лист бумаги редактор и с азартом добавил. – А здорово ты ей врезал!

- А может мне тебя куда-нибудь в командировку подальше заслать, недели на две. Глядишь, здесь всё и устаканится помаленьку. А потом вернёшься, извинишься перед ней. Мол, погорячился, Ольга Петровна, с кем не бывает. Жалко мне такого корреспондента толкового терять,- вслух размышлял редактор.

- Не надо ничего предпринимать Евгений Васильевич. Я уже всё решил,- ответил я, передавая ему заявление. – Я больше не могу, да и не хочу писать «про болты в томатном соусе». Всё – предел! Не знаю, что будет дальше, но на сегодня для меня это лучшее решение. Буду сидеть дома, и писать рассказы. Так что не терзайтесь понапрасну.

Редактор по-прежнему молчал, как-то задумчиво и отстранённо глядя в окно на поднявших гвалт из-за хлебной корки воробьёв. А мне вдруг захотелось выговориться.

- Понимаете, тетиву лука невозможно натягивать до бесконечности. Она или лопнет или стрела, в какой-то момент, сорвётся. Вот и у меня теперь – стрела сорвалась и летит неведомо куда. И из-за моей предельной психологической усталости она может угодить в самых близких мне людей…

Редактор дотянулся до холодильника, стоящего у стены, сбоку от стола. Извлёк оттуда начатую бутылку коньяка, а из тумбочки стола достал две рюмки.

- Давай, по маленькой,- предложил он. – Хороший ты парень. Но жить тебе с твоим характером будет не просто, потому что везде есть свои вампиры и иногда перед ними, ради дела, приходиться прогибаться. А ты, как я гляжу, этого не умеешь.

- Научусь ещё, какие мои годы,- улыбнулся я, беря из его рук рюмку с коньяком.

- Ну, будем!- предложил редактор, и мы залпом опрокинули небольшие рюмочки.

Поставив рюмку на стол, редактор решительно поднялся со своего кожаного кресла, прошёл к двери и закрыл её на ключ. Возвращаясь на место, достал из холодильника блюдце с дольками лимона, посыпанными сверху сахаром.

- Люда,- позвонил он секретарше,- меня на полчаса ни для кого нет, кроме начальника дороги, разумеется.

Он вновь наполнил рюмки и предложил второй, не менее изысканный, чем первый, тост.

- Ну, давай!- поднял он рюмку и мы, чокнувшись, выпили.

- Ни хрена себе неделька начинается, проговорил приговорённый к смертной казни, поднимаясь на эшафот,- пошутил я, чувствуя разливающееся по телу приятное тепло и с удовольствием закусывая коньяк долькой лимона.

- Да, уж…- неизвестно о чём думая поддержал меня редактор и налив ещё по одной рюмке коньяка вдруг заговорил взахлёб, будто боясь того, что не успеет сказать мне чего-то важного. – Вот, все мы так!.. Конформисты, одним словом!.. Всё приспосабливаемся, всё боимся чего-то. То льготы железнодорожные потерять, то кормное место… И меняем себя до неузнаваемости… У Чехова помнишь, может быть, есть рассказ такой об огрубевших, придавленных жизнью людях – муже и жене, которые в какую-то светлую для них минуту вспоминают, что было и у них в жизни что-то хорошее. И что мальчик у них был, о котором они давно забыли, со светлыми волосиками, в младенчестве умерший… Да,- вдруг на полуслове прервал он свой монолог, словно из него, как из воздушного шарика в дырочку вышел весь воздух не дав ему не то что взлететь, но даже и договорить. – Не работаем для того, чтобы жить,- однако, всё-таки, продолжил он,- а живём, получается, для работы. Порою ненужной и давно опостылевшей. Потому-то после нас и остаются, зачастую, не дела наши, а послужной список рабочих мест. А человек, душа его, наверное, всё же, для чего-то другого, более высокого предназначены. Особенно, творческий человек. Ты не поверишь, я ведь после университета и пьесы и рассказы пробовал писать… Да и в газете, поначалу, какие очерки заворачивал! Не хуже Юры Балкова, которого эта наша редакционная крыска, увы, съела… Ну, выпивал он порою… Но ведь и материалы зато какие приносил! Ты уйдёшь – один Корбут останется, который ещё может не серятину выдать… Ну, вперёд!- предложил редактор.

- Только вперёд!- поддержал его я.

Мы снова выпили, и редактор как-то мгновенно поскучнел. Словно вспомнил вдруг о чём-то неотложном, неотвязном, гирей висящем на его ногах…

- Чем думаешь заняться?- спросил он, будто забыв о моих грандиозных планах по созданию литературных шедевров.

- Отосплюсь для начала, а там поглядим.

- Тебя с какого числа уволить?- снова спросил он.

- С сегодняшнего,- попросил я.

- Сделаем,- задумчиво проговорил он, взглянув на бутылку. – Ну что? По- последней, как говорится, и по бабам,- потянулся он к бутылке, вдруг снова повеселев. Может быть, на сей раз он вспомнив о чём-то хорошем? Хотя бы о своей сногсшибательной юной секретарше.

- За освобождение!- предложил я.

- Давай,- согласился редактор.

+++

Выйдя из редакции на улицу, я увидел бесприютно порхающий снежок. И было уже светло…

Всю дорогу до дома я вполголоса напевал песенку, недавно услышанную от моего приятеля – композитора, Евгения Якушенко, написанную им на стихи другого моего знакомца – поэта Иннокентия Новокрещённых. Мелодия и настрой песни были очень оптимистичными, правда, слова её я запомнил лишь частично. Но и их мне хватало для поднятия настроения.

Широко шагая и вдыхая полной грудью свежий воздух я журчал себе под нос, как весенний ручеёк:

«Голова моя права –

Не правы сандалии,

Вновь зовут меня куда-то,

За порог и далее –

С лицевой стороны бородой заросшая.

Отвяжись худая жизнь –

Привяжись хорошая!».

Припев был особенно жизнеутверждающим, и я то и дело повторял его: «Отвяжись худая жизнь – привяжись хорошая!».И, в тот момент, мне верилось что именно так всё оно и будет – худая жизнь отвяжется, а хорошая привяжется.

Во всём теле я ощущал такую лёгкость, что верилось – ещё чуть-чуть, и я смогу взлететь! И не делал я этого только потому, чтобы не мешать беспечным странницам – снежинкам кружить надо мной в ритме зимнего вальса.

20 мая – 24 июня 2010 г. Иркутск

Уважаемый читатель МГ! Поставьте, пожалуйста, отметку о своем впечатлении от прочитанного. А если вам есть что сказать более подробно - выскажитесь в комментрии!

  • ПОНРАВИЛОСЬ

( 1 Vote )

  • НЕ ПОНРАВИЛОСЬ

( 0 Votes )

  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам