ЗДРАВСТВУЙТЕ!

СПРАВКИ
НА КАЛЕНДАРЕ

Первый бой (рассказ)

Андрей ХРОМОВСКИХ   
11 Мая 2017 г.
Изменить размер шрифта

Андрей Анатольевич родился 16 мая 1962 года (поздравляем с «дважды отличной» датой) в Братске. Проживает в п. Жигалово Иркутской области. Член Союза писателей России. Пишет стихи (книга «Зазеркальная птица») и прозу (книга готовится к печати). Публиковался в журналах «Наш современник», «Сибирь», «Иркутский писатель», «Северо-Муйские огни», в коллективных сборниках.

«Война состоит из непредусмотренных событий». Наполеон

Кажется, ещё совсем недавно старый плотник Пётр Савельевич, по прозвищу Петя Трубка, небольшого роста, щуплый, улыбчивый, с вечно взъерошенными седыми волосами, похожий не на ветерана войны, а на пожилого мальчика, посиживал с нами, пацанами, на шершавых, нагретых июльским солнцем сосновых брёвнах, неспешно, со вкусом курил свою знаменитую длинную, причудливо изогнутую пенковую трубку и рассказывал бесчисленные занимательные плотницкие истории. Рассказывал и фронтовые, которые излагал или чуть ли не лапидарным стилем, или с пятое на десятое, с частыми отступлениями от основного сюжета, но всегда далеко негероические, непохожие на рассказы из книжек или сюжеты художественных фильмов, именно этой непохожестью нам, детворе, и интересные. Многие истории стёрлись из памяти, многие подзабылись, но уже некого просить рассказать их снова – Пётр Савельевич неожиданно для нас, пацанов, вскоре (в октябре) умер. Как сказали врачи, от «проснувшегося» около сердца крохотного осколка немецкой гранаты.

Если бы я тогда, без малого сорок лет назад, записывал фронтовые рассказы Петра Савельевича, то сейчас у меня на письменном столе лежал бы неотделанный, но практически готовый литературный материал для издания книги, – но не догадался, и никто не догадался подсказать...

Черти бы взяли этот по поводу и без оного извечный русский рефрен: «Эх, вот если бы я бы, да не худо бы ещё и ему бы, или ещё бы кому бы другому; а если бы мы все вместе навалились бы, – ну, так мы бы тогда бы, глядишь, и одолели бы!»

Осталось восстанавливать в памяти некогда слышанное, что я и делаю.

* * *

...На войну я попал через месяц, как она началась, – в 1941 году, в конце июля, привезли нас, добровольцев из Сибири, по железной дороге в прифронтовую полосу.

Кстати говоря, первый раз в жизни я тогда железную дорогу увидел и в настоящем вагоне прокатился. А кто-нибудь из вас паровоз, то есть поезд, по-нынешнему, живьём видел? нет? ну ничего, жизнь – она долгая, ещё и не то увидите...

Короче, я как паровоз этот заметил, так, прямо вам скажу, и обалдел: труба у него такая высокая и широченная, что, к примеру, любая корова в неё, как в овраг, запросто провалиться может, а сам он – этакая, скажу я вам, махина! этакий закопчённый самовар на колёсах размером вот с этот двухквартирный дом!
а каждое колесо чуть ниже меня ростом... Стою я, рот разинувши, дивлюсь на паровоз, думаю: «Батюшки-светы, это ж какая страшенная силища!» – и слышу, командуют: «По вагонам!» Заскочили мы в вагон, здоровенный, как наш сеновал, и тут пол под ногами дёрнулся – и рванула наша теплушка (вагон, оказывается, так называется), как под гору телега, только ещё шустрей.

Едем, и то песни под гармошку поём, то о войне рассуждаем; да и чего о ней не порассуждать, если, как нам сказали, ехать до фронта по причине перегруженности путей, недели так две, не меньше. Одни говорят: «Месяц, не больше, воевать придётся», другие возражают: «Да мы раньше с фашистами разделаемся, делов-то!» И по их словам складно так всё выходит, или, как наш председатель колхоза Федот Прокопьич любил в разговоре умное слово ввернуть – убедительно. «Авиации у нас, – говорят из одного угла теплушки, – навалом, наши сталинские соколы их ещё до нашего приезда раздолбают!» Из другого угла добавляют: «А тех, кто в живых останется, танки передавят! Броня, не забывайте, у нас крепка, и танки наши быстры». – «Вестимо, – хором соглашаются все, кто ни есть в теплушке, – осенью уже в Берлине будем».

Ну а я в серёдке вагона сижу, свой самосад смолю, слушаю, да и помалкиваю себе: ни самолётов этих, ни танков я отродясь в упор не видал, потому и сказать мне нечего. Когда в наш деревенский клуб однажды фильму привезли, вот тогда я самолёты и танки на простыне посмотрел, но это, скажу я вам, всё как-то не то... Так уж, видимо, я неудачно устроен, что пока руками не потрогаю, вообще ничего не пойму. Ведь я, смешно и сказать, в те годы из механизмов, окромя двух сенокосилок и одной маслобойки, у кулаков отобранных, только трактор и видел в соседней деревне, с огромными такими задними колёсами, какие сейчас у «Беларуса», только те были ещё больше и сплошь железные. Правда, трактор этот давно уже был неходячий, и ржавел без всякого проку под дырявым навесом. Ну, подходил я к нему, ну, руками его трогал, конечно, – ну так и что с того? Стоит, весь холодный, как, скажем, с погреба крынка с молоком, и всё тут; а быстрый он в работе был или нет, я никогда не видал.

Едем, короче говоря, а я про себя прикидываю, что как только с немцами этими управимся, так осенью свадьбу сгоношу. А чего? Хозяйство мы справное держали, – конь, корова с телком, полугодовалый поросёнок в стайке хрюкал, тех же курей во дворе полно было. Не хвалясь, скажу: щи в нашем доме хлебали не пустые, а густые, наваристые, и мяса из них, сколько хотели, столько и вылавливали; а вместо воды или кваса молоко пили – во как! Родичи мне уже и девку приглядели, из нашей же деревни, Евдокию, тоже не бедноту какую, и уже, как положено, сватов к её родичам засылали. Те, как исстари у всех невестиных родичей заведено, свой фасон блюли: отнекивались, говорили, что, мол, годик-другой надо было бы ещё подождать, рановато ей замуж, да она, мол, и не невестится ещё. Да куда рано – как раз осенью восемнадцать исполнялось! Я, глазам не доверяя, уже и руками эту Евдокию за всякие места ощупал – в самый раз... ну да вам, соплякам, ещё рано такие разговоры слушать.

Пока до фронта ехали, я весь самосад искурил – вот, оказывается, страна-то наша какая огромадная! Сначала мимо нас тайга бескрайняя, как телёнок за коровой, тянулась, потом города начали попадаться. Скоро я уже обвык, притёрся, перестал на каждый вокзал таращиться, как всё равно собака на овёс, да и к многолюдству попривык. Перед Уралом города плотнее пошли, а потом и вовсе один за другим, как ельцы в нерест, так и замелькали, так и запрыгали... От этого мельтешения у меня даже какое-то кружение в голове началось; так с этим кружением на фронт и прикатил.

Ну ладно, мне надо брёвна кромить, про войну завтра доскажу.

* * *

...Много я всяких боёв перевидал что в воздухе, что на земле; во многих сам участвовал. Были бои тяжёлые, страшные, были недолгие, как прыжок рыси, а были затяжные, нудные бестолковыми недельными перестрелками, – одним словом, совсем как в моей деревне всегдашняя бабья ругань то ли из­за коз, капусту в огороде сожравших, то ли по какой другой похожей причине... Всякие бои, короче, говоря, были, все не упомнишь, а вот бой самый первый, как ни стараюсь, забыть не могу, настолько он мне во всех деталях запомнился.

Приехали мы на Украину. Высадили нас утром на маленькой станции, раздали винтовки, построили в колонну и погнали пешим порядком через лес. Два часа идём, четыре идём; вот уже и солнце поднялось, жара началась. Мне-то что, я привык по тайге шастать, а вот многим из наших, особенно городским, туго пришлось, спотыкаться стали. И тут нам солдатики повстречались. Странно, что идут не строем, как мы, а вразброд. Некоторые с оружием, а многие безоружными, налегке топают; многие пораненные. «Откуда идёте?» – кто-то из нашей колонны спрашивает. «Оттуда», – отвечают нехотя, огрызаются, можно сказать. Ротный наш к ним подскочил, закричал: «Что за толпа?! Где ваш командир?!» – «Я за командира, – отвечает пожилой дядька с сержантскими нашивками. – Не ори, отойдём в сторону». Пошептались они. «Я должен выполнить приказ!» – снова наш ротный кричит, а сержант покривился и пошёл от него, а за ним и все, кто с ним шёл. «Вперёд!» – ротный нам командует. Скоро вышли на опушку леса, и дорога пошла лугом. Идём, птичек слушаем – и тут слева от нашей колонны земля вздыбилась... грохот... меня отбросило в сторону. Приподнялся, осматриваюсь, – в полуверсте от нас, из-за бугорка, выходят какие-то люди в касках горшками, и разворачиваются плотными цепями. «Окапываться! Приготовиться к обороне!» – ротный кричит. И тут как давай слева и справа от меня взрывы бабахать! Откуда стреляют, не видно. «Чего доброго, и убить могут!» – думаю, и давай в землю зарываться; а она, землица-то, такая жирная, что на лопатке, как сливочное масло, блестит... Рою, а сам думаю: «Вот где урожаи богатющие, не меньше, чем сам­десят, не то, что у нас в Сибири». Зарылся, винтовку высунул, выцелил немца, нажал на курок – немец ручонками взмахнул и шлёпнулся. Ещё бы ему не шлёпнуться, ведь я ещё мальчонкой из дедовой трёхлинейки прутик пулей срезал, а тут-то чего не попасть... Второго завалил, третьего; а они всё ближе подбегают...

Чего вы спрашиваете? Конечно, страшно было. Это я сейчас вам спокойно рассказываю, а тогда меня в первые минуты боя от страха колотило всего. Если вам кто-нибудь будет говорить, что, мол, во время боя чувствовал не страх, а одно лишь желание мстить врагу, так вы так и знайте: врёт, подлец, без зазрения совести!

Так, чего я вам говорил-то...

Ну, тут ротный, слышу, закричал: «В атаку! Ура!» – и поднялся, побежал, в немцев своим «ТТ» тычет; ну, и я тоже побежал вместе с ним. А бежать неудобно: в траве ногами путаюсь, да ещё эта трёхлинейка вместе со штыком длиннее меня, пришлось перехватить её, как оглоблю. Взрыв слева ударит – меня вправо кидает, взрыв справа – меня влево швыряет... дым, ничего не видать... бежит ли кто рядом со мной, тоже не вижу... Смотрю, а на меня немец, высоченный такой (я ему едва ли до плеча достану), здоровенный бугаина, как наш кузнец дядя Панкрат, даже ещё здоровше, несётся прыжками, как лось. Я с ходу жму на курок – а патронов-то у меня и нету... Немец автомат на меня наставил, да, видно, патроны и у него кончились, не стреляет чего-то. Нагибается, рожок из сапога выдёргивает, в автомат вставляет... И тут я понял: не успею его штыком достать, он меня очередью, как литовкой, скосит. Немец тоже это понимает, и от страха или ещё от чего никак со своим автоматом справиться не может. Я ходу прибавил; до немца уже метра два; он затвор у автомата передёргивает...

Дальше всё происходило почему-то беззвучно и медленно, как под водой...

Я винтовку для удара не спеша, словно мне и торопиться некуда, отвожу – и немец свой автомат как-то лениво поднимает; я приседаю и винтовку, как вилы, вперёд посылаю – и немец автомат мне в лоб наставляет; я впихиваю штык на палец выше его ремня – и немец начинает падать назад, а на кончике автоматного ствола огненная бабочка замахала крыльями... У меня над головой словно бы головешкой провели – волосы опалило... И тут толчок, словно на меня бык налетел – и провал...

Когда очнулся, увидел: лежу метрах в четырёх от воронки. Осмотрел себя – ни царапинки, только голова чего-то побаливает. Потрогал макушку – пилотки нет, и кожу саднит, – пули впритирку прошли, только кожу чуть содрали. Огляделся. Немцев нет, и от нашей колонны почти никого не осталось, около десяти человек всего. Собрались мы, посовещались, да и пошли обратно уже без ротного и вообще без всяких командиров, одни выжившие рядовые.

Заболтался, а работа не ждёт! Вы, ребятки, завтра или ещё когда, приходите.

* * *

...Домой я после Победы ехал весело, с песнями, и девушки на каждой станции в нашу теплушку цветы охапками бросали. Пропахли мы этими цветами так, что никакого одеколона не надо было... Смотрел я вокруг себя и ещё больше радовался. Как бы вам растолковать-то... Пораненных, увечных много возвращалось, а я... ну, досталось мне от немцев, по госпиталям повалялся, так ведь руки-ноги на месте, а главное – живой! Вы по малости лет этого не поймёте, конечно, и лучше вам вообще этого не понимать... тьфу-тьфу – на всякий случай... Живой, короче говоря, ехал, – ну как тут не радоваться? Да ещё земляк отыскался, матрос торпедного катера. С одной мы области: он на юге живёт, а я на севере. Вот он мне эту трубку и подарил, сказал, что трубка настоящая английская, на всю жизнь, мол, хватит. Я бате часы швейцарские или французские вёз – у нас в деревне такие не купить. Вспомнил, что батя по солнцу время определяет так, что и будильника не надо, подумал: а зачем они ему? Ну и подарил эти часы морячку, пусть перед городскими девками покрасуется.

Награды? Экие вы, ребятки, несмышлёные... Две медали за войну заработал – «За отвагу» и «За взятие Кенигсберга». Мало, думаете? Так я и вперёд не лез, и за спины не прятался, – одним словом, на героя ну никак не тяну. Да ещё и из себя весь какой-то невидный, а начальство таких не любит. Ну да я, понятное дело, не из-за медалей воевал. Не люблю красивыми словами разбрасываться, но всё-таки скажу: за вас я воевал, за кого же ещё... И не только я один. Если мы столько крови за Победу пролили, значит, жизнь у вас, ребятки, обязательно будет счастливая.

Ладно, бегите по своим делам, мне работать пора.

  • Расскажите об этом своим друзьям!
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЧИТАЕТ ВДУМЧИВО Наша историяСудьбы людские Наша почта, наши споры Поэзия Проза Ежедневные притчи
ПУБЛИКАЦИИ, ОСОБЕННО ПОПУЛЯРНЫЕ СРЕДИ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
ПУБЛИКАЦИИ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛЕДИТ ЗА ДОХОДАМИ И РАСХОДАМИ Все новости про пенсии и деньги Пенсионные новостиВоенным пенсионерам Работающим пенсионерам

Тэги: